Зоя Кузнецова
Это Шаров
Художник из Братска второй год подряд в одиночку делает фестиваль стрит-арта в Сибири
«Пойдём, посмотрим, что осталось. Такое ощущение, что вообще ничего», - говорит Гриша и выходит из машины как будто сразу в кусты, но просто в заросший неухоженный двор. Там какой-то мальчишка лет 10-12 в яркой футболке неторопливо поднимает с земли огромное нарисованное сердце и уносит. Сразу понятно, что именно его мы приехали смотреть. «Мальчик, стой! Мальчик!» - на наш окрик он только ускоряется и ныряет в кусты. Вместе с сердцем.
Гриша Шаров впервые провёл фестиваль стрит-арта «Один за всех» прошлым летом. «Невероятные и [....] (удивительные - ред.), искромётные и колоритные художники из Петербурга, Москвы, Красноярска, Перми, Омска и даже Екатеринбурга не приедут в Братск. Но их работы появятся в городе. Такая уличная магия во плоти. Секретик в том, что все эскизы этих ребят здесь, на месте, буду реализовывать я», - написал он тогда в своих соцсетях.

В этом году в Братск не приехали известные художники со всего мира, а Гриша проводит «Один за всех - 2». Хотя в прошлом году после него он на эмоциях от фестиваля сделал работу «Больше не могу».

Фотография - из аккаунта Шарова в соцсети "ВКонтакте"
Мы сидим в художественной мастерской в жилом районе Энергетик - тут кирпичные стены, каменный пол, кисточки, мольберты, деревянный стол, несколько стульев и высоких табуреток, стеллажи с красками и две собаки.
— Зачем ты решил делать второй фестиваль? — задаю максимально дурацкий, но сильно напрашивающийся вопрос.
— Сейчас один мой хороший приятель, режиссёр, снимает документалку про фестиваль и тоже меня постоянно спрашивает: «Гриша, а зачем это всё?» И чем дальше мы разговариваем, тем больше я не понимаю зачем. Начинаешь задумываться: получаю ли я от этого удовольствие? Вроде бы как получаю, но это сильно тяжело, я сейчас сплю по 4-6 часов.

Почему я решил делать именно второй фестиваль? Потому что мне в голову пришла максимально простая идея, о которой я не подумал, когда делал первый, — позвать художников из других стран. Когда весной я начал задумываться, что могу сделать, до меня дошло, что вообще-то всё не заканчивается на российских художниках, есть ещё мировая сцена.

Я стал вспоминать ребят, за которыми слежу, и сразу загорелся, просто подумал: как я возьму и не сделаю? Зачастую именно идея очень сильно начинает двигать процесс. И вот я уже 3 месяца занимаюсь ею ежедневно, по много часов. И сейчас в процессе не особенно понятно, классно мне, приятно или нет.

Мы встречались с Вовой Абихом в мае, и он сказал: «Гриша, это самопожертвование». Я сначала подумал, в чём тут самопожертвование, почему он так говорит? А потом начал вспоминать, как проходил фестиваль. Это действительно немножко самопожертвование - на фестивале я не выражаю себя, не делаю свои работы, просто как принтер: мне прислали, я напечатал.

Вообще мне нравилась мысль, что фестиваль называется «Один за всех», и это будет один фестиваль и больше никогда не повторится. Но… голова покоя не даёт.

Сейчас миллион вопросов — зачем я это делаю. В первый раз их не было, больше было волнительно, я не знал, получится ли вообще сделать столько работ и сделать их качественно. Сейчас формат понятен, понятно, что я могу сделать, больше сомнений, кому это надо. Раньше: о, прикольно. А сейчас думаешь: если это вообще никому не нужно, то тогда непонятно, стоит ли.
Заброшенная то ли детская, то ли спортивная площадка, мы стоим по колено в траве, Гриша показывает на то, что осталось от одной из сделанных вчера работ — кусок трубы, спиленный у самой земли.

— Дети — варвары. Здесь стоял большой столб, метра три с половиной, его просто спилили. Мы вчера очень долго копали под него яму.

Сам знак — «Старт ракеты в 10.30» — лежит чуть в стороне. Его просто отрезали и бросили рядом. Ни для чего. Утащенное сердце висело рядом на старом баскетбольном кольце.

— Я не знаю, как с этим быть. Я точно не успею сделать новую трубу, да и смысл — её спилят так же, — говорит вслух, но как будто сам с собой Гриша.

— Что вы там потеряли? — решил проявить бдительность проходящий мимо этой заброшенной площадки мужчина.

Хочется ответить — сердце.
Работа - oakoak_street_art, фото - Гриша Шаров
Гриша и Марина отвинчивают знак с ракетой от спиленной трубы
работа - Michael Pederson, фото - Гриша Шаров
— Много времени заняла подготовка ко второму фестивалю?
— Да. Я начал в мае и очень долго искал разных художников. Мне очень хотелось, чтобы они были разномастные, работали с разными материалами, в разных стилях. Потом мне пришла в голову мысль, что было бы ещё неплохо, если бы они были с разных континентов. При этом важно было не потерять в качестве. Это была очень тяжёлая задача, в сумме я потратил на это, наверное, месяц.

Плюс нужны были ещё такие ребята, работы которых я могу повторить. То есть если это иллюстрация с очень проработанными деталями, тенями, цветом, переходами — сразу нет, потому что, во-первых, я сам концептуалист и делают работы, которые больше про идею, чем про эстетику, их хоть кто может повторить. Во-вторых, очевидно, я плохо рисую. У меня нет никакого академического образования, и мне не очень интересны просто красивые иллюстрации. Когда делаешь вещь, просто потому что она красивая, мне вообще неинтересно. Я сразу скучаю.

Мне нравится [когда работа] как афоризм, как анекдот, очень хлёсткая, короткая. Поэтому нужно было искать идейных ребят, а Запад, наоборот, ориентирован на иллюстрацию.
— Художники быстро соглашаются?
— По-разному. У меня есть большое заготовленное письмо, которое я рассылаю всем. Скорость ответа зависит от того, насколько художник знаменит, в том смысле, что если он знаменит, то, скорее всего, очень занят. Такие люди отвечают редко.

Но вообще концепция фестиваля довольно многим интересна, мне кажется, тем, что от тебя мало что требуется: ты просто кинул эскиз, вдруг поучаствовал в фестивале и можешь про это написать. Это не рядовой фестиваль, очевидно, он очень сильно выделяется самой концепцией.

Но при этом были художники, которые предлагали прислать работы, которые они уже делали: выбрать из их «Инстаграма» и просто повторить, притом у них все работы уникальные. Такое мне было не очень интересно, хотя на фестивале у меня будут работы-повторы, но они такие, потому что сам художник их постоянно повторяет.
— Вообще-то это очень не быстрый процесс.
— О да. Сначала ты месяц им пишешь, потом получаешь ответы и продолжаешь договариваться, потом начинаешь фотографировать локации, потом они присылают эскизы, вы придумываете, как это можно реализовать.

При этом у всех разный уровень детализации: кто-то всё нарисовал скетчево, и это нужно доводить до какого-то ума. Потом нужно сделать трафарет, высветить проектором, перенести, отфотографировать, написать коротенький или длинный поясняющий текст, перевести, а есть художники, которые отвечают раз в две недели. У меня сейчас на фестивале несколько таких ребят. И это надо планировать.

Вот, например, я отправил Алексу Сенне его работу - мне очень хотелось, чтобы она была первая на фестивале - и сидел как иголках, думал: как быстро мне ответят, а если он ещё захочет что-то скорректировать в этом рисунке, это вообще беда, потому что нужно везти лестницу в другой район, перекрашивать, перефотографировать, опять ждать две недели… В общем, такой вот процесс.

Некоторые художники, давшие согласие, до сих пор мне ничего не прислали, при этом я им напоминаю.
— А сколько всего в этот раз художников?
— Будет 12, если считать тех двоих, которых я до сих пор жду. Работ будет около 20. Есть художники, которые присылают одну работу, а есть те, которые присылают 10 идей, а ты говоришь: ой, давайте выберем хотя бы три. Может быть, четыре, говорит художник.

Но всегда появляются какие-то нюансы. Я хотел сделать одну работу, и там рисунок должен был взаимодействовать с тенью от фонаря. Я делал фотографии места ещё в июне, а время рисовать пришло в августе, и, оказалось, что солнце по-другому стоит, и там нет нужной тени. Я просто два часа ждал, пока «выйдет» этот фонарь, но он появился уже за краем забора — и всё провалилось. Такие проблемы очень часто бывает.

Каждый раз я себе обещаю, что возьму отпуск, но как-то не получается.
Мы уже едем в другой район, но все разговоры — только о сердцах и ракетах.

— У меня просто такой диссонанс в голове, потому что я эти работы хотел выложить через 3 недели, и непонятно, как с этим быть. Второй раз делать очень странно, особенно на этих же местах, а «Сердце» — это только это место... — говорит Гриша. — Ну что?.. Я, наверное, выложу и сразу напишу, что оно уже сломано. Больше я никакого ответа на этот вопрос не вижу.

— Ну а сделаешь второй раз, и там такая же банда, - говорит Марина, которая сегодня в роли водителя помогает Грише.

— Ну конечно. Просто сердце надо было сначала выпилить, потом покрасить в несколько слоев. Потом привезти повесить. Ну да… Кому-то, видимо, в воскресенье нечем было заняться. Как будто моё сердце утащили.

Я просто растерялся, потому что хотел перефотографировать — мы вчера в такой серости уже закончили, темнело. А сегодня смотришь - и всё разрушено. Я просто не могу склеить эти куски в голове.

Не знаю, надо ли переделывать. Я сделал фотки, просто было темновато. Переделывать, чтобы что? До какого момента она должна достоять? До того, как я её опубликую?

— Не обидно, когда работы уничтожают? — это уже я встреваю в разговор.

— За свои вообще не обидно. Вот со скелетом оленя я вообще не парюсь, потому что это моя работа. Потому что я концептуалист, мне важна идея, если я её реализовал, меня отпустило - всё. У меня есть фотография, есть внутреннее подтверждение, что это произошло.

В целом когда ты что-то выносишь на улицу, не спрашивая, надо быть готовым к тому, что есть и другой человек, который что-то может сделать с твоей работой. Поэтому у меня очень лёгкое отношение, я ни секунды не парюсь. Ну сломали - окей.

С чужими — обидно, потому что я же не знаю, как эти художники поступили бы, если бы они были здесь. Может быть, они бы пошли их восстанавливать, пытаться как-то сохранить. Как будто это чужие дети, и ты больше за них в ответе. Тут конечный человек далеко - ты посредник и такой: ой, вы пришли к нам в гости, а мы вам тут не очень рады, вот такие мы тут с причудами. Как-то это неловко.
— Как ты сам увлёкся стрит-артом?
— Во-первых, он мне всегда нравился. Сначала - граффити, просто потому что я ничего не знал про стрит-арт, в какие-то 90-2000-е годы, когда я был ребёнком, подростком. Это было очень модно, до нас дошла первая волна хип-хопа, и все эти вещи, связанные с брейкдансом, граффити и так далее, тоже меня немножко зацепили.

Потом я закончил школу и этого не касался довольно долго, но следил за несколькими художниками, про которых всегда знал, что это классная история.

Точки, которые на меня повлияли, - фильм «Выход через сувенирную лавку» о Бэнкси. Меня прямо поразило, насколько там изящная мысль, а это меня всегда увлекало, неважно, в какой области.

Однажды в Москве я довольно случайно попал на выставку Паши 183. Был такой уличный художник. Он умер, и его друзья сделали большую выставку, и я тоже обалдел от масштаба мысли и изящества, которое там было представлено.

Это же не напрямую происходит: о, как круто он делает, я тоже так хочу. Просто тебя так цепляет мысль, что подсознание начинает рождать разные образы. Я каждый день ходил по одному и тому же маршруту в Москве, и как-то на одной из дверей появилась надпись «Каратэ-клуб закрылся». Она меня зацепила, я придумал, что было бы круто купить чёрный пояс, и повесить его на бок, как траурную ленту - каратэ-клуб закрылся, такая трагедия.

С таких мелких штук всё началось, потом я переехал в Братск, и штуки стали большими. Я сделал первую гораздо более осознанную работу - «Спортсмены». Она как-то вдруг зашла.
Вспышка
Мне 10 лет. Девочки-подростки на школьном стадионе «опускают» одноклассницу, заставляя её лизать клитор. Я впервые слышу слово «клитор».
Вспышка
Зареванный друг помладше будит в субботу — пацаны, живущие по «понятиям», отобрали его часы.
Вспышка⠀
В кабинете черчения на стулья больше нельзя садиться. Они «угнанные». Все садятся на газеты поверх стульев.⠀
Вспышка⠀
Меня — «щегла» — бьют рукояткой травмата. На черепе лопается кожа.
Instagram
Мне кажется, это идеально подходящая работа для Братска на самом деле. Я прожил детство в очень плохом районе. Если сравнивать с Иркутском, то это Ново-Ленино. И у нас в школе было всё, что я сейчас вспоминаю со стыдом. «Ты по каким понятиям живёшь?», гопники, стрелки, разборки, кто-то кого-то на какие-то деньги ставит. Это был ад. Я вспоминаю, что уже тогда понимал, что так не должно быть ни у кого в жизни, особенно у детей.

И когда я после нескольких лет в Москве вернулся в Братск, то вдруг понял, что тут всё осталось так же. Помню, что сидел в каком-то кафетерии, а за соседним столиком подростки обсуждали, у кого когда брат откинулся, у кого мобилу отмутили.

И у меня просто всё рухнуло. Я забыл, что так вообще происходит. И это точно была отправная точка для этой картины, я тогда долго думал и придумал, что спортсмены в Братске выглядели бы примерно так.

Люди часто говорят, что им не хватает вдохновения. Но когда я нахожу форму для выражения своих проблем, своих переживаний - для меня это отличный двигатель, керосин, ключик к вдохновению.
Во время нашего разговора в мастерской Гриша вырезает что-то из баннерной ткани, я пытаюсь угадать - дома, телефоны? Но это как мозаика - никак не могу собрать всё в одну картинку.
— Ты политизированный человек? Тебе важно, чтобы работы несли какую-то общественно-политическую мысль?
— Ты знаешь, первые работы у меня были довольно… У меня была работа, когда только выбрали Путина в четвёртый раз - гора Рашмор, где все четыре лица были Путина. Для меня это была важная внутренняя история.

Но чем дальше живёшь, тем больше костенеешь, и понимаешь, что очень много сил можно потратить на то, что ты вечно недоволен, что от тебя мало что зависит, ситуация такая, что ты не можешь на неё повлиять. Можешь нарисовать картинку, можешь два раза нарисовать картинку, ты вроде бы всё сказал, что хотел - ничего не поменялось.

Дальше с возрастом и пониманием мира появляются другие проблемы, ты рассказываешь про другое, говоришь про другое, просто есть много других тем, которые тоже тебя волнуют. Но я слежу за политикой при этом.
Вообще, с этой картиной так: чтобы с ней ни сделали дальше, станет только интересней. Потому что в ней самой на старте не было никакого отношения, ни плюса, ни минуса. Разумеется, это не значит, что отношения не было и у меня, просто там оно не выражено. Мне так хотелось. Или так получилось. Или я опасился. Не столь важно. Главное, что картину в своё разъярённое сердечко мог поместить человек с любыми взглядами. От «вся демократия в одной картинке» до «мы и там им президентов сменим». В интернете так и происходило.
Instagram
— Мне просто кажется, что история с работой «Всегда спиной» под Новый год супермегаполитическая.
— Конечно. Это старая, кстати, идея, она давно у меня лежала, я её долго крутил, не знал, какую форму к ней подобрать, как сделать. А тут новый год, я решил, что либо сейчас, либо никогда.
— То есть все эти работы — это отклик на твоё восприятие мира, правильно я понимаю?

— Либо это просто хорошая шутка.

— Ты не думаешь, что ты можешь сделать какую-то работу, которая бы сильно взбесила какого-нибудь условного чиновника, и он такой: давайте быстро всё поправим, чтобы мне этим в глаза не тыкали?

— Нет, я думаю, что всё бы быстро поправили с Шаровым. Это гораздо более лёгкая задача.
Работа "Всегда спиной", 1 января 2021 года
Я вообще человек не очень конфликтный. История, что ты должен кому-то отвечать, доказывать, быть в противостоянии — это вообще не моя тема. Просто не моя борьба.

Я не готов каждый день говорить на одну и ту же тему. Я выскажусь — а дальше делайте с этим, что хотите. Я, наверное, и по жизни так. Мне очень сложно примерить на себя какой-то активизм, не могу себя представить таким человеком.
А какая твоя борьба?
— Прежде всего, с самим собой. Так много внутренних переживаний и проблем. Это и скоротечность времени, внутренняя неудовлетворенность — мы мечтали об одном, стали другими людьми, —природа искусства, и смысл искусства. Мы бесконечно сейчас с Ваней — режиссёром — говорим на эту тему, и чем больше я говорю, тем ответы больше иррациональны.

Тема смерти, почему-то вдруг. Не знаю, откуда она у меня. Может быть, потому что возраст (смеётся), какие-то знакомые уже взяли и умерли. А какие-то вообще всё в своей жизни, что надо сделали, ты оглядываешься на себя и думаешь: что с моей жизнью произошло?

Таких вопросов очень много.
— Тебе важно на что-то влиять?
— Я точно не думаю, что что-то нарисую и как-то повлияю. Это же больше история про то, что тебе надо выпустить пар и высказаться. Даже если это история очень личная.

Мне в прошлом году писал местный журналист, который говорил, что если ты делаешь что-то в публичной плоскости, это должно быть максимально понятно, ты это делаешь «для народа». А мне кажется, что это как публичное одиночество. Ты вроде бы как в большом пространстве, но максимально один. У меня есть личные работы, я понимаю, что, даже если мы будем долго про них говорить, никто, как я, не поймёт. Но мне ничего не мешало делать их.

Кого-то это поменяет? — Сомневаюсь. Максимум, что у кого-то повернётся голова: воу, искусство есть и такое. Какая-то культурная граница расширится немного. Я только в такое верю.

Довольно много людей в Братске вообще не знают, что есть уличное искусство в принципе. Бывает, приходишь в художественный магазин, спрашивают: чем ты занимаешься? — Стрит-артом. — А что это? И ты думаешь: если человек, который работает в художественном магазине и в принципе общается только с художниками, не знает, что такое стрит-арт, наверное, обыватель вообще никогда про это не слышал.

После первого фестиваля было очень много людей, которые писали мне, присылали стрит-арт других ребят, который я видел много раз и давно, но для них это было открытие.

Ещё мне бы очень хотелось, чтобы в городе появились какие-то молодые художники, которые бы сказали: этот Шаров вообще делает херню, я сделаю в 10 раз лучше. И это было бы просто великолепно. Это одна из задач фестиваля.

Идея фестиваля вообще отвечает за многие мои внутренние проблемы. Я хотел общаться с художниками стрит-арта из других городов, но никакого особенного повода не было, а тут ты уже с кем-то пересекаешься, а с кем-то работаешь вместе.

Я очень болею за Братск. Мне он не очень нравится, если честно, и очень хочется, чтобы тут что-то начало происходить. Фестиваль — тоже ответ на этот вопрос. Так в нём все сошлось.
Жилой район Осиновка. Окраина Братска. Мы проезжаем мимо работы, которая открыла фестиваль - мальчишка авторства бразильца Алекса Сенны. В жизни картина высотой в два этажа выглядит более впечатляюще, чем на фотографии, и каким-то образом идеально вписывается в контекст — старые 4-этажные дома, мусорка, заброшенный пустырь-роща, стайки детей и подростков.

Наша цель — знак «Проезд запрещён», «кирпич», здесь должна появится новая работа фестиваля авторства итальянца Клета Абраама «Позорный столб». Гриша оценивает высоту столба и высоту взятой с собой табуретки - идёт за лестницей, на которой рисовали работу Сенны.
— Подай, пожалуйста, мыльную воду.

— Зачем?

— Тогда она приклеится не сразу, можно будет немного её подвигать, подровнять, разгладить.

Пока Гриша клеит плёнку, мимо нас носятся местные дети, просто так и на самокатах. Делают вид, что бегают без всякой цели, но каждый раз украдкой кидают взгляд на столб.
— Ты говоришь, что одной из задач фестиваля было стимулировать художников. Не получилось пока, да?
— Эпизодически какие-то вещи появляются. Но так, чтобы появился ещё какой-то второй художник, не просто тэгал, я пока не знаю. Но я очень надеюсь, что появится.

Я участвовал в одном форуме, там какой-то умный человек, видимо, исследователь искусства, сказал, что не появились, потому что был настолько высок уровень фестивальных работ, что люди решили, что лучше сделать не могут, поэтому не делают. Я засомневался - люди очень часто не могут оценить свой уровень. Им кажется, что они делают что-то очень гениальное, хотя это делали уже сто раз.

У меня нет ответа на вопрос, почему никого нет. Может быть, он ещё и в том, что и в больших городах не очень много стрит-арт-художников, а в маленьких в принципе мало кто есть. В Москве, может быть, видных 10 человек, а вообще, наверное, 200 человек. Я имею в виду тех людей, которые постоянно что-то делают. Может быть, для масштабов Братска это всё, что возможно.

— Может, просто все уехали?

Гриша смеётся.
Стоим в стороне и ждём, пока высохнет вода, чтобы сфотографировать знак, в это время мимо проходят трое подростков и только что пальцем не тычут в него: «Смотри, круто!».

Уходят за угол, но возвращаются через 20 секунд, один из них явно ведёт своих приятелей к мальчишке Сенны, понятно по разговору:

— Аааа, да, я уже вижу его край.

— Я когда первый раз увидел, [.....] (очень сильно удивился - ред.).

Через минуту они уже фотографируются напротив граффити, позируют так, чтобы на фото было как будто они держат пацана на ладошке.
— Когда я подумал о том, что было бы здорово провести фестиваль стрит-арта в Братске, я представлял, как это можно сделать.

Окей, я пойду в администрацию, окей, мы когда-то, может быть, о чём-то договоримся. Но это же будет писец. Я когда представил это: что иду по кабинетам, выбиваю деньги на краску и на привоз художников…. При этом фестиваль получится, скорее всего, хуже, чем всё, что происходит из основных фестивалей в России. Потому что бюджет явно будет не такой [как надо], город не такого масштаба. Понятно, что привезут пять человек, которые нарисуют какие-то не очень интересные работы, потому что художники тоже будут воспринимать это как проходной фестиваль….

Мой формат ещё и максимально выбивается — хоп, и в сторонке. Он просто сделан по другому лекалу. Мне очень понравилось, что можно взять — и отделиться от всех: представляете, вот есть человек, который делает фестиваль один, прикольно.
— Нет мысли: зачем я этим занимаюсь, лучше бы я эти деньги вложил в что-нибудь другое, что-нибудь полезное для себя?
— Было бы это «другое» ещё полезно. Для меня сейчас это (фестиваль — ред.) максимально классная вещь, я не вижу более полезного для себя, чем это. Мне просто кажется, то, что со мной сейчас происходит, не стыдно будет в любом возрасте вспомнить.

При этом чем дальше занимаешься, тем дороже всё становится. Сначала есть внутренний барьер - потратить тысячу рублей на работы, ерунда, окей. А потом выясняется, что и 5 тысяч - уже ок.

Этот фестиваль явно будет дороже, чем предыдущий. Просто ты начинаешь по-другому мыслить: не поеду на автобусе, поеду на такси, не буду покупать вонючую краску, куплю не вонючую, которая стоит в три раза дороже. И вот такое начинается: и комфорт ищешь, и барьер уже преодолён — если ты раньше за это столько заплатил, то и сейчас заплатишь.

Я купил для этого фестиваля «Жигули», чтобы возить лестницу. Они сломались в первый же день. Самая была гениальная мысль. В прошлом году я просил разных ребят свозить меня куда-нибудь, в этом году выяснилось, что кто-то продал машину, кто-то уехал из города — некому возить лестницу. Я решил, что надо это как-то решить: купить машину, и уже с этим попроще будет жить. Оказалось, это куча проблем. До сих пор эти «Жигули» стоят в моём дворе. По-моему, лестницу мы на ней свозили один раз.

Тут надо оговориться, что в любом случае мне помогают мои друзья. Мы не команда, у нас нет распределения ролей, просто есть люди, которые очень много помогают. Я бы точно умер, если бы полностью делал фестиваль один, никого не подпуская нигде и никогда.

Я тут вообще неудобный человек — не готов ни с кем ничего согласовывать, не готов спорить на тему того, кого берём, кого не берём. Мне очень нравится в этом смысле фестиваль, что я сам за всё в ответе, и понимаю, что если что-то пойдёт не так, то в ответе за это тоже буду я. Не хочется быть соорганизатором, отвечающим за какую-то соштуку. Мне, конечно, нужна помощь, но принимать ключевые решения важно самому. И так во всём творчестве в принципе.

Ещё иногда появляются люди, предлагают какие-то деньги. Мне кажется, что деньги - это вообще отдельная песня. Если ты эти деньги возьмёшь, то вдруг начнёшь быть обязанным. Этот человек, например, тебе напишет: а можно одну работу сделать на стенке нашего офиса? Или: а в прошлом году были работы про завод, а мы подрядчики у завода, может быть, мы обойдём эту тему?

Так меньше всего мне бы хотелось. Вряд ли будет какой-то человек, который просто кинет деньги на карту и скажет: всё, забудь, делай. Поэтому пока мне комфортнее тратить свои, хотя это ощутимая для меня сумма.
— Во сколько в этом году обойдётся фестиваль? В прошлом году, ты говорил, было тысяч 30.
— Да, в этом году сумма пока меньше (мы разговариваем в середине августа - прим. авт.), но большие работы остались на финал, и я думаю, что если я уложусь в 50, то будет хорошо. С другой стороны, 50 тысяч рублей - это половина нового айфона. Как бы не дорого, но я не бизнесмен, у меня довольно скромная зарплата. Я могу себе позволить потратить 50 тысяч на фестиваль, но не могу сказать, что я вообще этого не заметил. Заметил.
— А если бы нашёлся какой-то человек, бизнесмен, депутат, который бы сказал: «Гриша, вот тебе 50 тысяч рублей, ни в чём себе не отказывай, можешь не отчитываться, что ты делаешь»?
— Я бы 100 раз подумал. Очень долго бы говорил с этим человеком, зачем ему это надо, непонятен его посыл. Если для меня это точка самовыражения: я подбираю художников, места, осваиваю новые техники, которые я бы никогда сам не попробовал. Зачем это человеку со стороны, непонятно.

Просто он поболел этим? Нет, я верю, что такие люди есть. В прошлом году на аукционе у меня человек купил футболку с логотипом фестиваля за 12 тысяч и отдал мне, сказал, что хочет, чтобы она осталась у меня. Есть такие невероятные люди.

Пока с таким предложением не столкнулся, очень сложно ответить на вопрос, согласился бы я или нет, надо мне это или нет.

Мне нравится в этом творчестве то, что я делаю, что хочу, и никого ни о чём не спрашиваю. А если придётся спрашивать и вообще оглядываться, как-то задумываться, во что это превратится - не знаю. Непонятен финал такого взаимодействия. Это же ты капелька за капелькой теряешь себя, а потом через 5 лет смотришь и думаешь: а ты вообще вот это хотел, что сейчас с тобой происходит?
Ещё один «кирпич» в другом районе города. Очень оживлённая улица. Я стою в стороне, чтобы не привлекать внимания к Грише, который клеит вторую наклейку Клета Абраама — «Скульптор». Из соседнего гаража выходит мужчина и внимательно смотрит знак, как бы оценивая. Гриша переходит дорогу, о чём-то недолго с ним говорит, мужчина уходит.

— Что ты ему сказал? — спрашиваю, когда мы ждём, пока наклейка подсохнет.

— Он спросил, что это за знак. Я говорю: вот там как бы скульптор, он долбит… Объяснил как есть, в общем. Он ничего не сказал и пошёл дальше.

— А так смотрел, как будто он прямо сейчас пошёл звонить в полицию.

— Может, он позвонил, просто у нас не так быстро приезжают.
— А что дальше? Будет третий фестиваль?
— Ты знаешь, пока я искал художников для второго фестиваля, у меня накопилось очень много идей, что сделать с третьим, просто потому что я увидел весь спектр предложений, очень много пересмотрел художников.

Первый раз у меня вопрос был только, кого из тех, кого я знаю, пригласить. В этом году у меня был вопрос, где их найти.

При этом я вообще не знаю, стоит ли делать третий. Потому что я смотрю — а много ли кому надо, и как это воспринимается.

Вот сегодня вечером мне кажется, что это надо только мне, и что город думает: что это за хрень такая, срочно спилить, срочно уничтожить. Вот так.
1 отзыв
После нажатия на кнопку «Добавить», на E-mail или по SMS будет выслан код подтверждения. Или авторизуйтесь обычным образом или через соцсети (кликнув на иконку соцсети над формой)(кликнув на иконку соцсети слева).
Для публикации комментария требуется авторизация на портале или подтверждение указанного e-mail. Введите код, отправленный вам на e-mail

Основное сообщение

Вспомогательное сообщение

Перетащите файлы сюда

НазадДобавить
  • Отзывы
  • Правила
Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

зашибенное интервью! спасибо)