«Боялся Шекспира, но поставил его в петрушках». Режиссер главного театра кукол страны — о пути от Жигалова до Москвы и сказках для взрослых

— Повсюду учат, как жить, сплошные лозунги, в которых нет ни одного живого слова. А мне хочется обратиться к простым вещам, к человеческим, — так говорит о своем новом спектакле Борис Константинов, главный режиссер Центрального театра кукол имени Образцова. Иркутяне уже прекрасно знают мастера по предыдущим постановкам — блистательной «Утиной охоте» и пронзительному «Празднику шишки». В этот раз — снова сказка для взрослых, где ирония переплетается с личными историями.

«Сказка в честь малой родины»

Новая постановка называется «Ленская история, или „Песни в душу недорого“». Борис Константинов подчеркивает, что это ода его малой родине — родному и любимому поселку Жигалово. Хотя жанр он определяет как «фарс в дымке мелодрамы», обещая динамичный сюжет в духе фильмов Эмира Кустурицы.

— Я всегда определяют тему как проблему — то, что у меня болит. А я скучаю по дому. Домом для меня остаются люди, живущие в посёлке, места, река Лена-матушка, как мы её называем, каждый комарик, который там гудит, этот запах, где-то далеко лающая собака. По большому счёту, в нашей истории даже времени как такового нет, это не сегодня или вчера, это всегда. Вот это накопленное «всегда», эта память и заставила меня создать пьесу в виде киносценария. Я так сочиняю спектакль, делая раскадровки крупных и дальних планов, — говорит Борис Константинов и тут же то ли шутит, то ли нет, добавляя, что когда-нибудь найдет спонсоров и снимет артхаусное кино.

В центре сюжета — актеры театра кукол «Аистёнок», которые отправляются на гастроли в отдаленный поселок. Название Жигалово режиссер «переводит на лирический язык» — Дальние Дали. Городские актёры везут туда не что-нибудь, а «Евгения Онегина», которого будут показывать на сцене местного сельского клуба. Сталкивая два таких разных мира — города и деревни, режиссер хочет сказать, что все имеют конституционное право на высокое искусство, и в том числе те, кто живет в глубинке.

Лена и Онегин

— Однажды ещё во время работы над предыдущим спектаклем «Праздник шишки» мы с ребятами шли на обед, и остановилась машина, из нее вышли такие бородатые мужчины с кофрами, гитарами. Я подумал, что было бы здорово сочинить историю про театр «Аистёнок», актеры которого тоже отправились в дорогу. Но тогда я еще не знал, что это за дорога. Это была первая эмоция — написать о театре, который мне очень нравится.

— А чем?

— Он очень камерный и уютный. Я люблю формат камерного общения с публикой. Мне претят большие залы, в них тяжело достучаться до зрителя. Ведь сам по себе театр кукол — это очень тонкие вещи. А в иркутском театре ты садишься в последний ряд, и у тебя все, что на сцене происходит, как на ладони. Потому что театр кукол — это визуальное искусство, это всё-таки театр художника. Что бы ты как драматург или как режиссёр ни придумал, всё это должно обратиться в визуальную картинку.

Поэтому спасибо художнику Евгении Шабановой, что она согласилась со мной в это путешествие отправиться. Мне очень ценно, что она местная, знает, что такое кони, скачущие по степи, что такое медведь, вышедший из леса. Привёз бы я какого-нибудь московского художника, мне было бы сложнее. А она местная, с ней мне легко.

Мне ещё нравится, что актёры «Аистёнка» смело бросаются в создание куклы своими руками. В свободное от репетиции время они берут нитки-иголки и шьют своих персонажей, которыми им играть.

— Для вас это сотворчество важно?

— Очень важно. Я всегда прислушиваюсь к актерам. Бывает, кто-то обронил словечко, из словечка родилась мысль, из мысли — целая сцена. И я не буду говорить: «Нет, это не я сочинил, это не моё». Я чётко понимаю: это о том же, о чем писал я, но сказано другим способом.

Актер театра кукол — собиратель, а режиссер театра кукол — вдвойне собиратель. И я как раз беру то, что сделали ребята. Это моё кредо: не просто прийти и принести пьесу, чтобы ребята ее дословно выучили, а чтобы они участвовали в создании спектакля, сами сочиняли сказку. Ведь когда ты сам что-то сделал, ты будешь это беречь и никому не отдашь, ты будешь вкладываться. Мы, кукольники, оживляем неживое. Если нет души, искры, если нет желания сочинить, потратиться, то ничего не получится.

У нас в спектакле будет много живого плана. Это когда актёр выходит из-за ширмы и существует по законам драматического театра. За это-то я ещё больше люблю театр кукол, где актеры — универсалы, они могут и сами сыграть, и, если надо, профессионально спеть, точно так же владеют сценическим движением, но при этом могут управлять куклой.

— А самого «Евгения Онегина» в спектакле будет достаточно?

— Евгений Онегин будет в постановке как персонаж, рождённый Пушкиным. Но еще так селяне назовут и актера, который исполняет эту роль. У нас есть такой текст: «Лена-то наша куда уехала? — На берег. — С кем? — С этим, с артистом. — С каким? — С Онегиным».

— Кто такая Лена?

— Лена, или Елена Николаевна, заведующая клубом — это главная героиня. Елены Николаевны есть прототип, моя одноклассница. Мы все разъехались, а Лена осталась в Жигалово, работала заведующей клубом. Её не стало, рак сгубил. Я помню, что она была прекрасным другом, который всегда рядом. Были красотки, о которых мы, мальчишки, вздыхали. А Лена была своим парнем, с ней было легко и хорошо. А ещё она была рыженькой, а рыжие для меня — это люди солнца, они очень светлые, с ними всегда тепло.

Она стала для меня таким эмоциональным ожогом, что о таких людях, как она (не маленьких, потому что никакие они не маленькие), о простых людях надо говорить. Поэтому я поэтизирую её образ, и актриса, которая исполняет роль Лены, стремится передать это тепло, это мироощущение.

«Это нужно своровать у природы»

— Вы сказали, что в спектакле будет много живого плана. Как распределяется время на сцене на актеров и на куклы?

— Зависит от сцены. Если мне нужен интимный разговор, мне здесь достаточно живого плана, когда два актёра общаются рядышком друг с дружком, нос в нос, как говорят. Но мы же в театре кукол, и за этим интимным разговором кто-то наблюдает, например, рыбы, то есть природа, которая все слышит и видит.

— А как вы эту природу «собираете»?

— В спектакле такая ситуация: нашему Онегину друзья подарили спиннинг. А быть на Лене и не покидать? И чтобы показать зрителю, что происходит в этой сцене, я должен сам поехать и послушать.

Но я сам очень давно последний раз рыбачил. Поэтому в 5 утра мы с Романом Бучиком садились в его маленькую лодочку и мчались сквозь туман, чтобы покидать блесну. Так проходили полтора-два часа, мы мчались обратно, чтобы к 11 успеть на репетицию. Мне нужно было послушать, как трещит катушка, как падает в воду блесна, как она наматывается обратно. Это всё нужно было своровать у природы, принести после этой рыбалки на сцену и в репетиции всё это внедрить.

— И для этого необязательно ехать в Жигалово?

— Да, здесь вокруг достаточно много мест. Даже воздух! Я сегодня утром вышел и чувствую этот речной сладкий воздух, такой бодрящий, чистый воздух Ангары. Он доносится откуда-то издалека, потому что я живу рядом, на Советской. Но он есть, и я сразу начинаю немножко улыбаться.

Этого мне не хватает с детства. Потому что я часто приезжал сюда, к бабушке. Когда Иерусалимский парк был еще парком с аттракционами, я оттуда просто не вылезал. Помню, как катал в колясочке свою двоюродную сестру, которая живет здесь, в Иркутске. Сегодня она уже сама мама, у неё дочь вышла замуж. И мы, конечно, встречаемся. Все, конечно, хотят в гости заманить, накормить, но стараются мне не мешать. Поэтому все учтиво ждут, когда я сочиню очередную сказку и снова приеду.

А еще я всегда мечтаю домчаться до дома — нужно к маме на могилку сходить, к отцу, прибраться. Душа болит, а времени категорически нет.

«Главное — не скатиться до нравоучений»

— С тех пор, как уехали, часто бывали в Жигалово?

— Да, но всё набегами. Когда мы «Шишку» ставили (премьера спектакля состоялась 1 сентября 2023 года — Прим.ред.), съездил на короткое время.

— Заметили какие-то изменения?

— Знаете, однажды ко мне в Москву приезжала учительница из Жигалово со своими учениками, которые победили в олимпиаде по биологии. Я пригласил их в театр. Где-то недавно даже статью нашёл в жигаловской газете, где рассказывалось, как они побывали у Бориса Анатольевича в гостях. Тогда вспоминали мое школьное детство. И учительница сказала, что школу могут закрыть, потому что нет людей, не хватает педагогов.

И вот одна из тем в нашем спектакле — это мечта Лены. Звёзды у нас в поселке падают очень часто, и небо очень красивое, звёздное, высокое. Звезда долго летит, и можно загадать огромное количество желаний. Но Лена загадывает всегда одно: чтобы новую дорогу построили. Может быть, тогда и врачи, и учителя, и артисты будут приезжать чаще. А те, кто сегодня в городе живет, станут ездить по хорошей дороге к своим старикам на выходные.

Хотя, как мне давно уже объяснили местные ребята, новая дорога — это глупое желание, потому что каждую весну там льдом все ломает. Поэтому строить дорогу невыгодно. Но мы, сказочники, конечно, пытаемся бороться с этой реальностью.

— Получается, ваш спектакль — об очень актуальных вещах.

— Хочется всегда, чтобы какая-то социальная часть хоть исподволь, хоть тихонечко, но вошла в зрителя. Мы всё равно чему-то учим. Сказка — ложь да в ней намёк, доброму молодцу — урок. Главное — не скатиться до нравоучений. Повсюду учат, как жить, сплошные лозунги, в которых нет ни одного живого слова, какая-то ложь. Нет, хочется обратиться к простым вещам, к человеческим. Например, к желанию построить дорогу или вспомнить маму.

В спектакле Елена Николаевна рассказывает: «Мама моя молчунья была, из нее слова не вытянешь. В лес с ней пойдём, в ягодник, а у нас вон за той горой чернишник, смотришь, и конца и края нет. А петь мама любила. Она ягоду берёт и поёт». И героиня начинает потихоньку напевать то, что пела мама. И где-то там другая актриса подпевает ей, как мама с другого берега. Потому что, когда человек уходит, в наших местах говорят, что он ушел на ту стороны Лены.

— Это автобиографично?

— Конечно, когда я словами Елены Николаевны говорю о матери, я говорю о своей маме.

«Все знали, что Боря в сентябре у матери картошку копает»

— А как вашу семью занесло в Жигалово?

— Прадед мой — Ян Фроневский, он поляк. Его, видимо, сослали в Сибирь, и он сбежал. Ему понравилось это место — Жигалово, там он построил дом, там он женился, родил мою бабушку Олимпиаду, дедушка называл её Липка. Ещё было две дочери у него — для меня баба Феня и баба Дуся.

От бабушки Олимпиады и дедушки Ивана Яковлевича Семейкина пошла большая семья: Людмила, Валентина, Аделина, Сталина, Тамара, моя мама Нелли, Олег и Татьяна. И у каждого из них были свои семьи. А потом мы разъехались кто куда, а кого-то уже и нет.

Я до последнего, пока мама была жива, всегда к ней возвращался. Все во всём театральном кукольном мире знали: Борю в сентябре никуда не приглашать, ни на какие фестивали он не приедет, потому что он у матери картошку копает. И уже это мемом таким было.

А для меня сентябрь — это рыбалка, охота, ягоды, грибы, конечно, картошка. С мамой побыть, посидеть, печку топить, разговаривать.

— Но вы сказали, что ваша бабушка в Иркутске жила?

— Это мама отца. Они для меня были городскими. В Иркутске меня бабушка крестила, учила, как себя вести, как нож и вилку держать. А еще я любил заныривать в ванне. В бане же попарился и всё, а тут ванна, ныряешь, а там удивительный подводный мир. Мог по два часа купаться.

Или я сейчас вспоминаю, как мы с бабушкой ходили на рынок. И для меня рынок был Востоком, где были чужие для меня запахи подогретых на солнце арбузов, дынь, урюка.

Недавно побывал в Ташкенте, и мы пошли на местный рынок, и я вдруг почувствовал тот самый запах, поэтому все что-то покупали, а я ходил и дышал своим детством.

— А кто из этого огромного количества родственников научил вас сказки сочинять?

— Да мне кажется, что это было у всех, просто в детстве мы этого не понимали. Я помню, кто-то стихи писал, кто-то рисовал, то есть какой-то код — быть творческими — зашит внутрь наших организмов.

Я с детства помню, что, если мы пошли с мальчишками на рыбалку, то ночью мог им спокойно рассказывать какие-то истории, придуманные здесь и сейчас. То есть эти ленские истории всегда были в голове и возникали из ниоткуда.

— В своих интервью вы рассказывали, что вообще-то мечтали быть летчиком.

— Как все мальчишки. Кино смотрели про летчиков. А еще у нас из Жигалова летали самолёты: на большом можно было долететь до Иркутска за 40 минут, а на маленьком — за 2 часа. И, чтобы не укачивало, меня пускали в кабину к пилотам. Это было такое счастье видеть внизу тайгу, речушки. Ещё бабушка, когда я надевал синий школьный костюмчик с погончиками и пионерским галстуком, говорила: «Вот вырастешь, Боря, таким красивым летчиком станешь».

А еще я как-то заметил, что, когда бежишь, и если прищурить глаза, то кажется, что ты будто высоко летишь, а земля внизу. Я до сих пор так делаю. У меня в театре есть парк, где растет стланник. Я беру телефон, включаю видео и над ним как будто летаю. Получается очень похоже на то, как над тайгой летит самолет.

«Мастер увидела, что мальчик уже повзрослел»

— Однажды в поселке появился человек, который назвался интересным для меня словом «режиссер». Он был режиссером народного театра, отучился в Улан-Удэ и приехал к нам. И учительницы мои — в детстве казалось, что они взрослые, сейчас-то я понимаю, что они были молодыми девчонками, — видели, что я участвую в КВН, придумываю какие-то речёвки, мог сказку на Новый год сочинить, уже в шестом классе Деда Мороза играл у малышей.

Поэтому они предложили сыграть Сологуба в водевиле «Беда от нежного сердца». И я согласился. И днем они были мои учителя, а вечером я им говорил: «Настенька, Катенька, Машенька». К тому моменту мне уже было 16 лет, я уже в десятом классе учился. И когда пришло время выбирать, куда идти, я решил заниматься театром.

Но я учился не в Иркутске, проехал мимо, потому что сомневался в себе. Нашел свою судьбу в Улан-Удэ, женился, там у меня родился ребенок, оттуда я сходил в армию, вернулся, доучился. Весь наш курс был приглашен в театр кукол «Улигер», так как наш мастер Туяна Баяртуевна Бадагаева стала главным режиссером.

Мы, наш курс, хотели этот театр кукол разрушить. Нам казалось, что театр кукол — это несерьезно, какой-то детский сад. Но потом Туяна Баяртуевна потребовала с каждого из нас по спектаклю.

— Вы сразу учились на режиссёра?

— Это вопреки логике, потому что режиссерами становятся люди постарше, поопытнее, но Туяна Баяртуевна, мне кажется, увидев меня, поняла, что этот мальчик уже повзрослел. Детство у меня было безотцовщины, надо было выживать. Нас три брата, я средний. Старший любил рыбалку и постоянно проводил время там, маме выплачивали пособие по утере кормильца — 25 рублей, это и смех, и грех, поэтому она с утра до вечера была на работе, а я оставался за хозяйку, заодно следил за младшим. То есть это была такая хорошая школа, я много чего видел вокруг, и душа уже болела. Поэтому мой мастер, видимо, почувствовала и позволила мне в раннем возрасте начать обучение режиссуре. Я ей очень благодарен.

В Улан-Удэ я попробовал ставить спектакли по законам драматического театра, тогда я не понимал, что такое театр кукол, насколько он тонок, насколько все зависит от художника. И поэтому дорога увела меня в Санкт-Петербург.

«С каждым спектаклем все но-новому»

— Несколько спектаклей, которые я видел, были очень необычными, я бы даже сказал, шаманскими. Когда, например, в руке у актера голова, в другой руке — плетка, а вместе получается змея. В этот первородный, стихийный театр, который я не понимал, я и влюбился. А когда я оказался в Петербурге, то побывал на фестивалях, куда приезжали западные театры кукол, где вообще нет проблем с тем, что это искусство только для детей, там спектакли для взрослых — это обычная история. И оказалось, это то, что мне нужно.

Но я до сих пор ищу, что такое театр кукол, с каждым новым спектакля нет готового набора данных, каждый раз всё по-новому. Это неизбежно.

— Если нет этого вечного поиска, то режиссёр кончился?

— И режиссёр кончился, и пьеса кончилась, и зритель кончится, потому что он почувствует это. Когда ты не знаешь броду, и эта глубина тебя затягивает, ты кайфуешь.

Конечно, режиссер не может прийти пустым, у тебя должна быть конструкция, событийный ряд, а уже на репетиции ты выдумываешь, на каком языке ты будешь говорить. Мне это помогает. Когда хороший каркас, на него легко цепляется мясо. А этот каркас как раз вырастает из понимания режиссера, что он хочет сказать.

— А почему у нас в стране сложилось такое отношение к театру кукол, что это для детей?

— В советское время так сложилось. К том же как только мы слышим слово «кукла», мы ассоциативно переходим к детству.

Сложилась такая система, что театры кукол обслуживали возраст от нуля до 12, от 12 лет были театры юного зрителя. Драматические театры, опера и балет были для взрослых. Так мы и скатились к тому, что стали обслуживать детский сад. Здесь-то, мне кажется, театр и остановился. Но вопреки этому были люди, которые видели чуть больше, и они в рамках театра кукол находили возможность браться за сильную серьезную драматургию и сочинять эти миры.

Сегодня театр кукол другой. Многие взрослые открывают его по-новому, а кто-то так и живет в парадигме, что куклы — это что-то детское.

— Часто ли вы экспериментируете?

— Да, наверное, всегда. Так делал и Сергей Образцов (основатель театра кукол в Москве — Прим. ред.). Так делает любой художник. Да, эксперименты — это тяжело, никогда не знаешь, что выйдет, ты всегда можешь ошибиться, но без этого риска неинтересно. Как только я вижу, что человек научился и просто штампует это, то в этот момент для меня прекращается настоящее и живое.

— А вы сами играете в куклы?

— Да, конечно, играю сам. Мне порой надо такой холодный душ принимать. Поэтому я выхожу на сцену и играю как актер. Для меня это такой тренинг, потому что порой засиживаешься в кресле режиссера, а надо быть в тонусе, понимать, например, насколько тяжело полчаса держать на весу пятикилограммовую куклу. Это дает мне возможность чуть больше знать о процессе, чтобы им успешно руководить, чтобы КПД выросло.

— Есть ли какое-то произведение, которое вы мечтаете поставить? Или автор?

— Такого у меня нет. Я всегда боялся Шекспира, считал, что не дорос. Но вот недавно мы в Петербурге поставили «Ромео и Джульетту» в петрушках.

А вообще я опять хочу идти по улице и чтобы случилось какое-то событие, например, воробей какой-то прилетел, и от этого началось сочинение истории. Я люблю неожиданные встречи.