«Не хочу быть бесполезным овощем». Почему суд отказал инженеру-колясочнику в УДО и как устроено такое освобождение

Даже при положительной характеристике от начальника колонии заключенный не может освободиться досрочно. Даже если у него раздроблены бедренные кости, вторая группа инвалидности и ему нужна сложная операция. Даже если дома ждет одинокая 83-летняя мать. Так решил Батайский городской суд, отказав в условно-досрочном освобождении инженеру-атомщику Руслану Пеливанову из Ростовской области. Спецкор 161.RU Ирина Бабичева рассказывает, как в России устроен механизм досрочного освобождения и почему суд оставил Пеливанова «лежать овощем на шконке» исправительной колонии, запретив действительно исправить жизнь.

…Три иконы и фото с сыном — первое, что бросается в глаза, когда входишь в квартиру Светланы Пеливановой. Изображений сына в ее квартире много. На самой видной полке в гостиной — ламинированное удостоверение инженера Новочеркасской ГРЭС Руслана Пеливанова. За документом — двойная фоторамка с сердечками. В одном сердечке двухлетний Русик у елки. В другом Руслану за пятьдесят, он поседевший и еле стоит, опираясь на костыль.

Это фото сделано несколько лет назад в колонии — в отряде, который в батайской колонии строгого режима называют «инвалидным», поясняет Светлана Пеливанова.

Уже три месяца она не выходит из дома. Ей 83 года, она передвигается только по квартире — с помощью ходунков. Два года назад Светлану сбили, она упала на бордюр и повредила глаза. Прооперировали в Ростове, заменили оба хрусталика. Теперь Светлана страдает от глаукомы и видит хуже.

Она ждет, что Руслан освободится, ему сделают операции на ноги, и сын сможет помогать.

В 2012 году Руслан попал в аварию, когда ехал на работу. Ему раздробило бедренные кости; срослись они неправильно, со смещением отломков. Пеливанову дали вторую группу инвалидности. Руслан признаёт, что употреблял наркотики, но настаивает: так он глушил боль. По колонии Пеливанов передвигается в коляске — и мечтает освободиться условно-досрочно, чтобы сделать операцию.

«Я немного могу пройти на костылях — в туалет, пищевку, душ. Но я устал, эта беспомощность меня убивает. <…> Никто же не понимает, как на одной ноге помыться в душе, побриться, простираться, а еще пробиться к бухгалтеру и в соцотдел по вопросам пенсии… Через какие боли нужно пройти», — пишет Руслан Пеливанов из колонии.

В быту ему помогают другие заключенные — их Руслан называет «осужденными с пониманием». Отбывающие наказание в батайской ИК-15 подтвердили корреспонденту 161.RU, что порой осужденные добровольно помогают людям с инвалидностью. Это касается обязанностей, которые в тюремной иерархии не считаются бьющими по социальному статусу — то есть заключенному могут принести еды из столовой, налить чай, отвезти куда-то на коляске, например в санчасть.

«Отбывает наказание в обычных условиях содержания. Нарушений установленного порядка отбывания наказания не допускал. Администрацией учреждения поощрялся три раза. <…> Характеризуется положительно и применение к нему условно-досрочного освобождения целесообразно», — написал в личной характеристике Пеливанова начальник колонии Илья Луганский.

— Крайне положительно характеризует его администрация. Материал идеальный. Лучше быть не может, — говорит адвокат Николай Артемов, представлявший интересы Пеливанова в суде. — Не знаю, что надо сделать, какой подвиг заключенный должен совершить, чтобы характеристика была еще лучше. [Спасти из горящего здания] офицера? Но это не про него — кто бы его самого в коляске спас в кризисной ситуации.

Но Батайский городской суд отказал Пеливанову в условно-досрочном освобождении.

Светлана Пеливанова мечтала о крепкой семье. Ее отец умер, и с 12 лет Светлану воспитывал отчим.

— Поэтому свою семью я берегла, я ее так берегла, — говорит Пеливанова.

С будущим мужем они встретились, когда оба были студентами. Карп стал инженером, Светлана — фельдшером-акушеркой, потом отучилась на косметолога. Оба уже стабильно зарабатывали, когда стали родителями.

Отец Руслана работал начальником отдела на Новочеркасской ГРЭС, преподавал сопромат в местном техникуме. Ребенок был их гордостью, но Светлана уверена, что невольно «накликала» беду на сына: в первые минуты после родов она расплакалась, потому что мечтала о дочери.

По словам матери, Руслан с детства притягивал к себе неприятности. В четыре года съел полную упаковку сладких витаминов, приняв их за конфеты; его спасли в больнице. Вскоре попал опять: в детсаду выпил из чайника, залитого хлоркой для дезинфекции. А первоклассником Руслан полез на дерево во дворе и соскользнул, застряв шеей между ветками. «Света! Скорей сюда!» — закричала соседка, увидев из окна, как мальчик задыхается.

«Боже мой! Ну что ж ты такой бедовый, сыночек», — причитала мать, вызволяя его из ловушки.

Несмотря на эти происшествия, Руслан рос спокойным и неконфликтным ребенком. Не хулиганил, хорошо учился и всё свободное время проводил с отцом в гараже.

— Как-то у соседа по даче не заводился мотоцикл, — рассказывает Светлана Пеливанова. — Не заводится и не заводится. Идут с работы мужики, [пытаются помочь] — не заводится. Идет Руслан. Отец — ему: «Русик, посмотри, может, ты?» Он трах-бах, туда-сюда и завел. И очень поднял настроение — отец был так горд, что мужчины не справились, а его сын-подросток уже разбирается в машинах.

Трудовая книжка у Руслана Пеливанова появилась, когда ему было четырнадцать. Летом подросток поливал стадион, чтобы заработать первые собственные деньги.

Жену Руслан встретил в школе: влюбился в одноклассницу, с которой сидел за одной партой. С Оксаной они дружили с детства. «Само собой как-то закрутилось», — говорит Оксана Пеливанова. Девушка ждала его из армии; когда им было по девятнадцать, они поженились.

Вслед за отцом Руслан поступил на инженера — сначала в училище, потом в Новочеркасский инженерно-мелиоративный институт. Получил красный диплом. Устроился в Новочеркасскую ГРЭС, а в нулевые Руслана пригласили строить Бушерскую АЭС — нужны были инженеры для первой в Иране и на всём Ближнем Востоке атомной электростанции. К этому времени в молодой семье уже был сын; втроем они переехали в Иран на восемь лет. Руслан работал там начальником отдела по качеству.

Руслан часто звонил родителям, но приезжать не мог. Его не было рядом, когда умер отец. Это произошло почти сразу после отъезда.

В тот вечер в их доме собрались гости: отмечали 61-й день рождения Светланы. Тихое застолье с университетскими друзьями. Когда гости разошлись, Карп Пеливанов поливал высаженные женой ели. Светлана вышла помочь и увидела, что их пудель кружится вокруг мужа, мешая. Карп стал прогонять собаку — и тут Светлана услышала, как речь мужа становится неразборчивой.

— У него стал заплетаться язык. Я бросила шланг, подбежала, схватила его, чтобы он голову не расшиб. Удерживаю, а он потихонечку сползает, пока не сполз совсем, — говорит Светлана, обнимая себя за плечи. — Госпитализировали, два дня в коме — и всё, его не стало. Я одна, сын в Иране, это был ужас какой-то. Я одна хоронила мужа.

Когда контракт закончился, Руслан с женой и сыном вернулись в Россию. Пеливанов устроился инженером в Воронеж. Теперь в его трудовой были только ведущие должности на Бушерской АЭС, Новочеркасской ГРЭС и Волгодонской АЭС.

Мать говорит, что Пеливанов часто приезжал в родной Новочеркасск из Волгодонска. В одну из таких поездок он попал в аварию. Никто не погиб и не пострадал, кроме Руслана. Ему повредило суставы, правая нога перестала сгибаться. При попытке ее выпрямить врачи доломали ногу, говорит Светлана. В медицинском заключении подведомственной ФСИН больницы МСЧ-61 указано, что у Пеливанова неправильно консолидированный оскольчатый перелом бедренной кости со смещением отломков. Руслану дали инвалидность второй группы.

А потом он начал употреблять героин. Пеливанов утверждает, что хотел так притупить боль в ноге.

«Я из армии пришел в 1990 году — тогда пробовали все. Я знал, что есть опиаты, именно обезболивающие. Не пробовал, но знал. Я из того поколения, кто это всё застал», — пишет Пеливанов корреспонденту 161.RU.

Он тщательно скрывал от семьи, что начал употреблять героин. По его словам, за наркотиком ездил в Ростов, брал по грамму для личного употребления.

Оксана Пеливанова не сразу заподозрила неладное. Догадалась, когда муж стал более раздражительным и не таким опрятным, каким всегда был. Еще Руслан терял аппетит и беспокойно спал.

— Я была категорически против, потому что это не выход из положения. Я сама медик по образованию. Есть лекарства, есть обезболивающие, есть врачи. А это уже баловство, которое ни до чего хорошего не доводит, — считает Оксана.

Периодически Руслан Пеливанов пытался бороться с зависимостью. Полгода он лежал в рехабе, справка об этом есть в редакции 161.RU.

«Пеливанов добровольно проявил инициативу и заявил о желании пройти курс реабилитации. <…> Добросовестно и активно участвовал в жизни реабилитационного центра, выполнял все домашние задания, помогал другим реабилитантам», — говорится в справке реабилитационного центра «Спутник Ростов». Руслан жил там с октября 2015 года по март 2016-го. За это время он не употреблял наркотики, потом «сорвался».

Его жена подчеркивает: наркотики в их доме были единственной причиной для ссор. Начинала Оксана: пыталась повлиять на супруга и прервать употребление.

— Знаете, есть такие, которые становятся отморозками, — говорит она. — А он — нет. Всегда был культурный. Вообще не скандальный, никогда рук не распускал. <…> Я знаю много таких случаев, когда в семье кто-то один начинает употреблять, а следом и второй. У нас — никогда. Я иногда со злости говорила: «Давай и я начну, а то у нас разные взгляды на жизнь». Я не собиралась, просто угрожала ему. Но он был очень категоричен к этому: «Не дай бог, только попробуй». Он понимал, что это плохо, нехорошо, но, наверное, уже ничего не мог с собой сделать.

Светлана Пеливанова о зависимости сына узнала, когда ситуация уже дошла до уголовного дела. В 2014 году Руслана признали виновным в хранении наркотиков без цели сбыта и приговорили к 1 году и 10 месяцам лишения свободы условно. В суде он сказал, что употребляет героин из-за болей в ноге.

— Ой, господи, как я стыдилась этого всего, — вспоминает Светлана тот поход в суд. — Как мне было стыдно, когда я пришла в суд, а там в коридоре мой бухгалтер… У меня был свой косметологический кабинет. Она меня увидела, спрашивает: «А что вы тут делаете, Светлана Петровна?» Я ей не сказала. Ответила, что по делам.

А в 2017 году Пеливанову дали второй срок — приговорили к девяти с половиной годам лишения свободы в колонии строгого режима за распространение наркотиков. В суде Руслан отрицал, что сбывал героин. Оксана Пеливанова верит мужу.

— Я очень скромно живу, — говорит она. — Квартирка чистенькая, аккуратненькая, но очень [простая], то есть денег у нас никогда не было. Думаю, если бы он распространял, мы бы намного лучше жили, то есть деньги бы у нас были. Поэтому я думаю, что нет. Скорее всего, это было именно для себя.

Мама и жена приезжали к Руслану на длительные свидания до ковида. Светлана Пеливанова говорит, что часто уходила на кухню, чтобы дать супругам пообщаться наедине. В последний раз она видела сына два года назад.

Светлана физически не может заботиться о сыне: в свои 83 года она передвигается только с помощью ходунков. Ее здоровье подкосил рак. Болезнь Светлана победила: перенесла полостную операцию на животе, прошла курс лечения. Но после недавних глазных операций женщина не выходит из дома. Она сама нуждается в помощи и надеется, что сын освободится, вылечит ноги и сможет о ней позаботиться. А пока это делает невестка.

Оксана и Руслан Пеливановы женаты уже 36 лет. Последние восемь прошли порознь, но каждый месяц Оксана садится в автобус и везет 20-килограммовые сумки с продуктами в колонию. Она надеялась, что в 2024-м муж уже выйдет на свободу: в сентябре подошел срок, когда он может подать заявление об условно-досрочном освобождении.

И Руслан, конечно, подал.

За восемь лет в колонии у Пеливанова нет ни одного взыскания, следует из личной характеристики осужденного, подписанной начальником батайской ИК-15 Ильей Луганским. При этом никакого «особого положения» из-за инвалидности у Руслана нет, он живет в обычных условиях содержания, говорится в том же документе.

У Руслана Пеливанова «благоприятный прогноз», говорится в характеристике психолога. В личном деле отмечено, что у Пеливанова есть высшее образование, он вырос в полной семье без судимых родственников, женат, есть сын. Три психолога, проводившие консультации, считают его «конструктивным и активным». Освободить Пеливанова досрочно «целесообразно», говорится в характеристике.

Суд не приговаривал Руслана к штрафу или денежным взысканиям, поэтому из-за инвалидности колония не трудоустроила Руслана. Он получает только пенсию. Так что грамот за трудовые успехи у него нет, но колония поощряла его «за хорошее поведение и активное участие в воспитательных мероприятиях и кружковой деятельности». От администрации колонии у Пеливанова три благодарности.

«Ношение формы установленного образца не нарушает, спальное место содержит в надлежащем виде, в соответствии с нормами гигиены и санитарии. Отношения с родственниками поддерживает. Вину признал, раскаялся», — перечисляет адвокат Пеливанова в ходатайстве суду.

В колонии к Руслану Пеливанову относятся хорошо, считает адвокат Николай Артемов, навещавший подзащитного в ИК-15.

— Ему помогают. Если надо — переносят, надо будет — помогут купаться. Относятся по-человечески, с сопереживанием, всё понимают. И у Руслана никаких претензий нет. Он никуда не лезет, ничего не нарушает. А что он может нарушать? Он колясочный, сидит в инвалидном отряде, он для них обуза в каком-то смысле, потому что за ним нужно больше усилий: надо его выкатывать или просить других заключенных, — говорит Артемов.

Раньше Руслан Пеливанов жил в пятнадцатом отряде, который еще называли «инвалидным». Сейчас всех людей с ограниченными возможностями здоровья перевели в третий отряд. Руслан пишет, что стало лучше: места больше, а в комнатах ровные полы. Но зимой холодно, в помещении сквозняки. «Весело тут: старикам холодно, молодым — жарко», — сообщает Руслан.

Помимо него, в отряде еще два осужденных в колясках. На костылях — трое. Срок подачи заявления на досрочное освобождение у них пока не наступил. Остальные — старики, они могут передвигаться без технических средств, пишет Пеливанов.

Отряд разделен на секции. В секции Руслана десять человек. Проехать на коляске можно, говорит он. Всего в отряде 35 человек. Люди с положительным ВИЧ-статусом в отдельной секции, они работают на тюремном производстве.

В 2024 году российские суды удовлетворили заключенным более 14 590 ходатайств об условно-досрочном освобождении, следует из официальных данных Судебного департамента при Верховном суде РФ. Чуть меньше — 14 294 раза — отказали в освобождении. При этом прекращено, отозвано, возвращено или передано по подсудности 8678 ходатайств. Сколько из них подали заключенные с инвалидностью, неизвестно. Но среди них было и ходатайство Руслана Пеливанова — и ему отказали.

Батайский городской суд учел, что в СИЗО до вынесения приговора у Пеливанова были три взыскания — за то, что не выполнил команду «отбой». Причем два замечания он получил за один и тот же отбой — 7 августа 2017 года.

Адвокат Николай Артемов утверждает, что суд не должен был ориентироваться на эти взыскания, потому что их выписали до вступления приговора в законную силу.

«Они не могут быть учтены как характеризующие его личность за время отбывания наказания по приговору суда в исправительной колонии. Ведь вопрос при рассмотрении УДО касается оценки его поведения за срок отбывания наказания. А отбывал он наказание только в ИК-15», — пишет Артемов в кассационной жалобе.

Критериями для условно-досрочного освобождения в суде являются:

• правомерное поведение;

• отношение к содеянному;

• отсутствие злостных нарушений;

• добросовестное отношение к обязанностям в период отбытия наказания;

• уважительное отношение к другим осужденным и сотрудникам исправительной системы.

Под все эти критерии Пеливанов подходит. Но редко бывает такое, чтобы условно-досрочно освобождался заключенный, который не был трудоустроен в колонии, сообщил корреспонденту 161.RU юрист Олег Сокуренко, возглавляющий «Центр правовой защиты инвалидов и лиц с социально значимыми заболеваниями».

— Что тут сказать? Эта система не работает, институт досрочного освобождения практически не работает, — комментирует Сокуренко. — [Выпускают досрочно] тех, кто признал вину, загладил ее и был трудоустроен. И потом, конечно, характеристика. [Но для системы важный бонус], если человек трудоустроен. У нас был однорукий, одноглазый подзащитный, и он работал в [тюремной] библиотеке. Потерял кисть руки в тестомесильном аппарате. Его выпустили по УДО.

Порядок условно-досрочного освобождения расписан в статье 79 УК РФ. По нему осужденный может выйти из колонии, если возместил вред и суд счел, что человек не нуждается в полном отбывании наказания. Время подачи ходатайства об УДО определяется статьей, по которой вынесен приговор. Подать заявление о досрочном освобождении заключенный может спустя отбытой:

• одной трети срока наказания, назначенного за преступление небольшой или средней тяжести;

• не менее половины срока наказания, назначенного за тяжкое преступление;

• не менее двух третей срока наказания, назначенного за особо тяжкое преступление;

• не менее трех четвертей срока наказания, назначенного за преступления против половой неприкосновенности несовершеннолетних, а также другие тяжкие и особо тяжкие преступления, в том числе связанные с наркотиками, терактами;

• не менее четырех пятых срока наказания, назначенного за преступления против половой неприкосновенности несовершеннолетних, не достигших четырнадцатилетнего возраста.

Кроме того, осужденные пожизненно имеют право написать ходатайство об освобождении спустя 25 лет отбытия наказания.

Ходатайство о досрочном освобождении в администрацию колонии может подать осужденный или его адвокат — в суд. После этого руководство ИК выносит заключение о том, целесообразно ли освобождать досрочно. По словам члена ОНК по Ростовской области, кандидата юридических наук, члена межведомственной рабочей группы по обеспечению прав человека в местах принудительного содержания при Уполномоченном по правам человека в РФ, доцента Юрия Блохина, некоторые осужденные предпочитают обращаться через суд: тогда администрация колонии обязана в течение десяти дней предоставить нужные документы.

— Некоторые говорят: «Мы не доверяем администрации. Никаких доказательств, что мы подали, нет». Поэтому мы не можем уследить за сроками, несколько месяцев проходит. [Осужденные боятся таких разговоров]: «Ну так что с моим ходатайством?» — «С каким ходатайством? А-а, ну, напиши заново. Потеряли где-то». Поэтому предпочитают через адвоката и суд. Администрация, конечно, не любит этого — потому что уже сроки ограничены. Администрации, конечно, выгодно, чтобы осужденный к ним обратился, потому что здесь у них свободы больше, могут со сроками потянуть. Нет же никаких доказательств у осужденного, что он такого-то числа подал.

Блохин подчеркивает: многое в механизме условно-досрочного освобождения зависит от судьи.

— Обратите внимание, как витиевато, неконкретно написано [в законе]: «Если суд придет к выводу, что осужденный для своего исправления не нуждается в дальнейшем отбывании наказания», — цитирует Юрий Блохин. — Как вы понимаете, это всё вилами писано. Нет никаких объективных критериев для того, чтобы суд принял такое решение. Поэтому, когда ко мне обращаются и говорят: «Заплатим деньги, напишите ходатайство, чтобы его железобетонно отпустили», я отказываюсь. Потому что таковых нет. Это непредсказуемо.

Блохин знает и другие случаи, когда суд принимал во внимание погашенные много лет назад взыскания — и нарушения во время нахождения в СИЗО. Суд может посчитать, что нужно учитывать поведение за всё время лишения свободы, включая время ареста.

— Предполагается, что судья берет на себя огромнейшую ответственность. Он посчитал, что человек достаточно исправился. А теперь представьте: его освобождают через 8 лет [в колонии], 4 года — неотбытый срок. Если он вновь совершает преступление, то, конечно, пятно ложится и на [судью]. Поэтому судьи не берут на себя ответственность — от греха подальше. Если и освободят, то за месяц, за несколько дней, за неделю [до положенного приговором]. Чем меньше неотбытый срок, тем больше вероятность, что он просто не успеет совершить новое преступление, — комментирует Блохин.

Механизм освобождения условно-досрочно необходим ФСИН, подчеркивает адвокат Николай Артемов. С его помощью система мотивирует заключенных соблюдать порядок и работать: многие слушаются в надежде досрочно освободиться за хорошее поведение.

После освобождения Руслан Пеливанов хочет сделать операцию и встать на ноги. Затем — работать.

«Не хочу быть бесполезным, — пишет Пеливанов из колонии. — Всё-таки я специалист, инженер. Если не получится из-за судимости, то я водитель всех категорий — очень хороший водитель. Я в аварию один раз в жизни попал. И то был пассажиром. Можно взять в лизинг микроавтобус и заниматься перевозками. Или работать на грузовике. Я хочу сделать операцию и не понимаю, почему меня не отпускают по УДО. Я здесь валяюсь овощем на койке, это „шконка“ называется у нас. И так мне еще два года до операции предстоит. Я даже опереться на ногу не могу. Нога-то есть, но сломана; тазобедренные кости сломаны, еще и колено отсутствует. Мне нужны импланты. Поэтому операция — это первое, что я хочу сделать. Не хочу быть бесполезным в своей стране».

Он подчеркивает, что необходимую операцию не сделают в условиях ФСИН.

Выросший сын Руслана оборудовал гараж с ямой, чтобы отец мог ремонтировать машины, рассказывает Светлана Пеливанова. В колонии Руслан стал дедушкой; маленькую внучку он еще ни разу не видел. Фотографию девочки ему прислали письмом.

— Он из интеллигентной, воспитанной семьи. <…> Такое отношение со стороны суда я не могу объяснить, — говорит адвокат Николай Артемов. — Если таких не освобождать, то кого тогда? Давайте вообще отменим институт условно-досрочного освобождения и скажем заключенным: вы все будете сидеть до звонка.

«Мама на исходе лет, с онкологическим заболеванием. Очень переживает, что не дождется. А я люблю своих родителей больше жизни. Они мне дали всё: доброту, честность, хорошее воспитание и главное — самих себя, — пишет Руслан Пеливанов. — Они достойные люди. Папа умер, когда я был в составе российских специалистов в Иране. И даже на похороны не смог приехать, проститься с ним. Очень тяжело пережил трагедию. Не хотели отпускать, боялись — не вернусь. И теперь и с мамой… Опять. Вдруг не смогу быть рядом последние минуты? Не прощу себе этого».