Иркутский священник рассказал, почему молодежь не ходит в церковь

«До сих пор еще жив навязанный образ попа на „Мерседесе“, и многие считают, что священники хотят лишнюю копейку с них стрясти, чтобы себе виллы строить и яхты покупать», — размышляет отец Илия Чапайкин, священник Харлампиевской церкви, одного из старейших и красивейших иркутских храмов. Молодой иерей ведет небольшой блог, в котором рассказывает о своей семье и работе, зачастую по-доброму иронизируя над собой или другими батюшками. Редактор «ИрСити» Ксения Власова поговорила с отцом Илией о том, почему люди не стремятся в церковь и что с этим делать. «Храм, на который равняются другие» — Как так произошло, что вы стали священником? — У меня родители — церковные люди, и мы, дети, с рождения ходили в храм. Когда я был совсем маленьким, практически грудным, мой брат начал прислуживать в алтаре в Знаменском храме. Потом он стал иподьяконом, это помощник архиерея на службе, в данном случае нашего предыдущего иркутского архиепископа Вадима. То есть вся эта культура окружала меня с детства. Я рано начал читать на церковнославянском языке, в 4 года мог уже какие-то тексты прочесть. Это были нулевые, из-за определенных перегибов того периода у нас дома, например, не было телевизора, о компьютере вообще речи не шло тогда. Первый компьютер у меня появился лет в 15. Но были книги. Причем я не ходил в детский садик и рос таким ребенком, который не очень умеет общаться со сверстниками. У меня не было много друзей, зато было много свободного времени. И я много читал. Когда мне было шесть лет, священник в нашем храме не разрешил мне читать на клиросе. Так называется место, где стоит церковный хор. Но в разговорной речи так называют и сам хор, который во время богослужения что-то читает, а что-то поет. Так вот, священник мне сказал, что я еще слишком мал. Поэтому родители начали ходить в другой храм, в Богоявленский, и там меня пустили на клирос. Сначала читал простенькие тексты, затем все сложнее и сложнее. И через год меня позвали прислуживать в алтаре. Первые семь лет я ничего не понимал, а потом начал потихонечку врубаться. И когда настало время выбирать профессию, я подумал: «Почему бы и нет?» И пошел в семинарию. В Иркутске семинарий нет. Ближайшие — в Хабаровске, Томске и Новосибирске. А я поехал в Москву, поступил в Сретенскую духовную семинарию. Выучился, принял священный сан и вернулся сюда. — Почему вернулись? — Несколько лет перед семинарией, наверно, лет с 15 я тоже был иподьяконом у Владыки Вадима. У нас с ним были очень теплые отношения, все его воспринимали как отца. Он на архиерейской кафедре был 30 лет — с 1990-го по 2020-й год. В разговорах с Владыкой Вадимом даже речи не было, что я куда-то уеду навсегда. Само собой понималось, что я выучусь и вернусь. До 2011 года правящий архиерей проводил службы в Знаменском монастыре, но затем главным, то есть кафедральным собором стал Богоявленский. Отучился на бакалавриате, это 4 года, на магистратуру не оставался, потому что к тому моменту уже женился, и получалось, что семья жила на два города. Поэтому почти в 22 года я вернулся в Иркутск. Продолжал служить в Богоявленском соборе, а несколько лет назад меня перевели в другой храм. Сейчас я служу в Харлампиевской церкви. — А чем родители занимались? — Отец у меня всю жизнь на железной дороге работал, он инженер-мостостроитель. Мама — учитель русского языка и литературы. Она чуть пораньше перестала работать, чтобы детьми заниматься. Папа до пенсии на ВСЖД трудился. Сейчас он спокойную пенсионную жизнь ведет, а мама в храме помогает. — Чем служение в главном соборе отличается от служения в любом другом? — В первую очередь это прививает определенное чувство эстетики в богослужении. Потому что кафедральный собор — это храм, на который равняются другие храмы. У него, говоря обывательским языком, больше бюджетов, поэтому он может позволить себе лучший хор, лучшую утварь. И все это прививает чувство стройности, порядка, того, как должно происходить богослужение. «Люди не понимают, зачем нужна церковь» — В начале сентября в Иркутск прибыли мощи святителя Спиридона Тримифунтского, 6 сентября в центре города прошел масштабный крестный ход. Показалось, что на это историческое событие пришло очень много людей. — В иркутской агломерации живет примерно миллион человек. По официальным данным, на крестный ход пришло 15 тысяч. Это всего 1,5%. Что смеяться? Но обычно в храм ходит примерно в два раза больше людей. Многих не было на городской службе, потому что было многолюдно, потому что она проходила на улице, а это не всем подходит. — В последнее время люди стали больше ходить в храмы? — Мне сложно об этом говорить, я не так давно служу — всего семь лет, плюс год в Москве. Это очень мало для выборки. Полноценно оценить можно, если посмотреть статистику за 20–30 лет. Но я особых изменений не вижу. Кто-то говорит, что с началом спецоперации людей стало больше, я этого не замечаю. Может, люди приходят, например, покреститься, но в храме их потом не увидишь. Условно, покрестил ты за год 100-150 человек, сколько из них в храм начало ходить? Дай бог, 10-15. — Как вы думаете, с чем это связано? — Мне кажется, люди не понимают, зачем нужна церковь. Они приходят креститься по совершенно разным причинам, начиная от того, что бабушка не будет сидеть с некрещеным ребенком и заканчивая какими-то своими взглядами там мистического характера. Но каков изначальный замысел Крещения? Почему в древности к нему была такая длительная подготовка — от года до нескольких лет? Потому что человек становится учеником Христа, становится членом христианской общины. Это не формальная какая-то штука, это реальное общение с личностью Христа, который в том числе и основал церковь, чтобы люди могли с ним взаимодействовать. Есть, конечно, определенные проблемы и со стороны церкви. Например, излишняя консервативность. А еще в последнее время и у нас, и у католиков, да и в целом в больших церковных собраниях вспыхивают скандалы, какие-то не очень приличные истории. Они везде есть, но в церкви намного ярче, потому что церковь возвещает о нравственности. У некоторых людей ее не хватает. — Вы говорите о священниках или о прихожанах? — Это и тех, и других касается. Но, конечно, в первую очередь духовенства, которое больше на виду, к нему и внимания больше приковано. До сих пор еще жив навязанный в советское время, в 90-е образ попа на «Мерседесе», и многие считают, что священники хотят лишнюю копейку с них стрясти, чтобы себе виллы строить и яхты покупать. Поэтому человек, приходя в храм креститься, крестить своего ребенка, не воспринимает это как присоединение к церковной общине, он преследует какие-то свои цели, и ему даже неинтересно узнать, для чего все это надо. В последнее время этого меньше, но все равно во многих храмах не хватает этого чувства, что ты приходишь к своим, а не просто как в театр — представление посмотреть и уйти, а потом максимум пост выложить, как было красиво. А кто рядом с тобой — тебе по фигу. «У церкви должен быть самый лучший сервис в мире» — А если человеку реально некомфортно общаться с другими людьми? Он же ходит в храм, общается с батюшкой. — Настоящих интровертов достаточно мало. В последнее время люди очень часто про себя это придумывают. Это как в анекдоте: я спросил у своего психолога, правда ли у меня депрессия из-за стресса. Он мне сказал, что у меня нет ни стресса, ни депрессии. Вообще человек — существо социальное. Когда он уходит от социума, он начинает сходить с ума. Мы любим, например, книжку про Робинзона Крузо, что он такой молодец, выжил на необитаемом острове, еще и дикаря воспитал. Но вообще прототип Робинзона Крузо сошел с ума, потому что он не смог вернуться в общество. — Какими инструментами можно привлечь человека в церковь? — Любая старая традиция всегда консервативна. Когда веками складываются определенные паттерны поведения, шаблоны мышления, то крайне сложно это все поменять. Но я думаю, что в последнее время мы как-то стараемся догонять убегающий от нас век. Во-первых, это присутствие в интернете. Причем не наивное, а реально хорошая работа медиа, SMM-щиков, информационных отделов. И, конечно, работа талантливых священников, которые сами пришли к тому, что можно проповедовать Христа еще и так, через соцсети. Главное — не уходить в какую-то клоунаду, когда человек думает, что пытается создать образ доступного священника, а на деле занимается какой-то ерундой. Ну и молодежное движение, мне кажется, в гору поперло. — Как молодежи удается заинтересовать? — С молодёжью, как мне кажется, главное — не притворяться, быть честным и ничего не скрывать. Это, во-первых. Во-вторых, надо уметь разговаривать с ними на их языке. И, конечно, не пытаться стать своим, а действительно им становиться, то есть нужно понимать проблемы молодёжи, серьёзно к ним относиться. Я провожу встречи со студентами. Например, меня приглашают прочитать лекцию на определенную тему. Все — и я, и студенты — воспринимают это как лекцию, никто не думает, что сейчас придет человек и начнет проповедовать. Я говорю им, какие мы, и спрашиваю у них, какие они. И на самом деле этого достаточно для того, чтобы молодой человек подумал: «Попы не такие стрёмные, как мне казалось». Если говорить о молодом человеке, который уже пришел в храм, то тут встает задача задержать его. Для этого тоже есть свои методы. Их мы подсматриваем у европейских протестантских или католических общин. — Например, что это? — Например, когда проходит большой праздник, в храме выделен человек, который встречает людей, который говорит: «Здравствуйте. А у нас сегодня праздник. Хотите листовочку взять? А еще у нас проводится Евангельская встреча, если хотите, можете прийти». И этого достаточно, чтобы человек подумал: «Я здесь кому-то нужен». — Насколько такая сервисная служба подходит церкви? — Я считаю, что у церкви должен быть самый лучший сервис в мире. Мы должны быть самыми крутыми, самыми клиентоориентированными, самыми прокачанными во всех абсолютно сферах. Что в этом плохого? Почему мы не можем поработать с человеком так, чтобы он остался? Господь, когда разговаривает, например, с людьми в Священном Писании, он же тоже уделяет время их проблемам. — Ваш личный блог помогает в этом вот общении с молодежью? — Для меня блог — это сложная тема. Потому что я его изначально заводил не как средство проповеди. Я его так и не рассматривал. Это просто личный дневник, средство самовыражения. Это творчество. Ты творишь не потому, что ты хочешь, чтобы за тобой ходили толпы и говорили, какой ты хороший. Творец, который так поступает, конечно, имеет на это право, но здесь чувствуется фальшь. Потому что творчество в человеке — это способность прикоснуться к божеству. Бог творит мир, и ты творишь вместе с ним. Поэтому творчество важно само по себе как средство самовыражения. А еще это психологическая вещь, через которую ты работаешь со своими комплексами. — Если возвращаться к теме сервиса в церкви. Что делать с традиционными бабушками, которые любят шикать на людей? — Это вопрос того, как настоятель строит свой приход. Если настоятель считает, что главное в приходе — это то, чтобы все были правильно одеты, чтобы все молчали и стояли по струнке, окей, у него будет такой приход, но в нем будет не так много людей. Если у тебя цель привести ко Христу как можно больше людей, ты так или иначе от этих правил начнешь отходить. Весь вопрос — насколько далеко. Везде нужна золотая середина. Правила нужны, но они не должны становиться препятствием для человека. — Условно, если девушка придет в церковь в брюках и без платка, ее прогонят? — Я думаю, что ей выдадут платок. Ее не прогонят, но ей скажут: «Вон там у нас платочки лежат, можете взять». Я как человек, который изучает в том числе и историю богослужений, я вижу, насколько разнообразны традиции и во времени, и в пространстве. И то, что является нашей местной местечковой русской традицией, мы это возводим в рамки того, без чего нас не пустят в рай. Это мне кажется неправильным. «Иногда надо меньше думать и больше делать» — Был ли у вас момент, когда вы потеряли веру, начали задумываться, а может, бросить это все? — Нет, в Бога-то я верил всегда, и веру в него никогда не терял. А вот мысли поменять, скажем так, профессию, конечно, были. Я думаю, что у любого адекватного священника они были. — Это была какая-то конкретная ситуация или это просто накопленный эффект? — Как в жизни любого человека, бывают кризисы. В религиозной жизни точно так же. С кризисами надо уметь справляться, должен быть грамотный священник, который поможет тебе. Но, к сожалению, большинство людей с ними сталкиваются один на один, и не все выигрывают. Было время, когда я, например, проходил терапию, я полтора года работал с психотерапевтом. Опять же мне не все нравилось. Были моменты конфликтные какие-то. Ну, слава богу, они уже позади. Думаю, что таких кризисов будет еще немало, и надеюсь, что Господь мне поможет, чтобы я их адекватно прошел и в чем-то поменялся к лучшему. — Как у вас в семье все устроено? — У меня жена тоже верующая, она регент, ходит в храм, причащается. Но мой священнический статус не сильно отражается на семейной жизни. То есть я не ставлю себе задачу, чтобы у меня была семья священника, я хочу, чтобы у меня была просто нормальная хорошая семья, чтобы я был хорошим отцом и хорошим мужем. — Вы давно вместе? — Мы встречаемся с 19 лет, поженились в 21. Недавно было восемь лет брака. — Совсем молодые были. — Я думаю, что, если человек ставит себе задачу: «Я женюсь, когда буду к этому готов», он не женится никогда. Здесь, с одной стороны, как в омут с головой. С другой, иногда надо меньше думать и больше делать. — Вы меня простите, но по вашему блогу можно предположить, что вы подкаблучник. — Сто процентов любой мужик подкаблучник, без этого семья-то как будет строиться? (улыбается) На самом деле у нас всё хорошо. Я считаю, что отношения между людьми могут быть продуктивными только в случае, если оба в чём-то уступают друг другу. Мне моя жена очень сильно уступает в разных вещах, очень сильно себя ущемляет ради меня. Ну, а почему я не должен этого делать ради неё? — Вашему старшему сыну Тимофею 5 лет. Получается, что и отцом вы стали рано. Были ли сложности с этим? — Сто процентов. Никто не учит быть отцом, ты со всем встречаешься впервые на практике. Конечно, были определенные ошибки, но больше связанные с моим поведением как мужа, чем как отца. Но так или иначе просто учишься, как правильно себя вести, как правильно выстраивать отношения с женой, с ребенком. Да, через косяки, через ссоры, но постепенно голова встает на место. Как и в любом другом возрасте, я думаю. 19 сентября у Ильи и Марии Чапайкиных родился второй сын. Его назвали Егором. — Сын ходит в церковь? — Конечно, вместе с мамой приходят раз в неделю. До беременности жены они чаще ходили. Потом возможностей стало меньше. — А как вы отреагируете, если Тимофей вдруг скажет: «Я тоже буду священником, как папа»? — Ну, пускай идет. — Будет ли у него блат? — Я бы не сказал, что есть возможности для этого блата. Потому что любой парнишка, который хочет прислуживать в алтаре, может это сделать. Он может подойти к священнику у себя в храме, и священник, поверьте, будет только рад. В большинстве храмов людей, которые готовы помогать, как правило, не хватает. Я не буду его тянуть в это, но и препятствовать не буду. Если ему будет нужна помощь, я помогу, чем смогу. — Предоставите выбор, получается? — У меня нет такой задачи — предоставлять ему выбор или нет. Это не от меня зависит. Я прививаю ему любовь к Богу. Я ему про Бога рассказываю, мы вместе что-то читаем, что-то смотрим. Понятно, что он не смотрит круглые сутки сериал «Избранные» или «Принц Египта», и на ночь мы не читаем жития мучеников. Но я ему показываю, что церковь — это что-то нормальное, что Бог — это то, что действительно существует, что с ним можно общаться. Но я не гружу. Я думаю, что когда у него наступит переходный возраст, обязательно будет момент, когда он не захочет ходить в храм. Но здесь, понимаете, важно и нужно грамотное выстраивание доверительного общения с ребенком. И этим надо заниматься заранее. И нужно, чтобы храм не ассоциировался с родителями, не был местом, куда ребенка предки силой тащат. Нет. Нужно, чтобы ребенок ходил в храм, потому что ему это нравится, он там знаком с людьми, с другими детьми, с батюшкой. — В одном из постов вы рассказывали, что погуляли с сыном по центру города, и вам не понравилось. — Иркутск, к сожалению, очень запустили. По сравнению с тем, каким он был 15 лет назад, Иркутск стал хуже. Он не развивается совсем, общественные пространства деградируют. С чем это связано, я не знаю, я не специалист в градостроительстве, не знаю, хватает ли бюджетов, но я вижу результат. Что-то где-то делается, но точечно, особенно к выборам. Дороги раздолбаны, мусор не убирается, грязь такая, что ни пройти, ни проехать. Кто-то из-за этого хочет переехать. Но мне тяжело даются какие-то жизненные перемены, я считаю, что вот куда Бог поставил, там и работай. И я всегда надеюсь на то, что все пройдет, все наладится, стараюсь со своей стороны делать то, что могу. «У нас нет другой компании, куда можно уйти на повышение» — Можно ли священником нормально зарабатывать? Или нужна какая-то подработка? — Я думаю, если смотреть в процентном соотношении, то окажется, что подавляющее большинство священников живут бедно. Здесь покажется благом получать 50 тысяч рублей, хотя общество сегодня подбирается к границе нормальной зарплаты в 150 тысяч в месяц, чтобы иметь возможность что-то откладывать. Но есть некоторые священники, их довольно мало, которые зарабатывают много. Как правило, это настоятели крупных приходов. То есть это люди, которые занимают какие-то большие должности. В провинции их меньше, в Москве и крупных городах — больше. Возможность пробиться к хорошей зарплате есть, но опять же это лотерея, кому как повезет. Потому что есть священники, которые 40-50 лет служат в храме, но настоятелями так и не становятся. Это не то же самое, как в какой-нибудь организации, когда ты можешь простроить карьеру, а потом уволиться и устроиться на высшую должность в другой компании. У нас нет такой другой компании. Здесь твою судьбу решает архиерей. Какие у тебя отношения с архиереем? Даже заметного адекватного человека могут не поставить на приход, тут будет зависеть от желания архиерея. А архиереи бывают разные, со своим видением ситуации. Одно дело, если архиерей адекватно на все смотрит. Но иногда, к сожалению, в некоторых епархиях бывают случаи кумовства. Например, бывает, что священник с нуля храм выстроил, набрал общину, но приходит архиерей и снимает его, а на его место ставит своего человека. — Вы бы хотели стать настоятелем? — Это очень много работы, ты дома практически не появляешься, твоя семья может практически про тебя забыть, пока ты годами выстраиваешь систему. Но это интересно. Скажу так: я к этому не стремлюсь, но отказываться не буду. Если Господь руками архиерея меня куда-то поставил, значит, там мое место, значит я должен сделать все так, чтобы там было супер-классно. Такая у меня логика. Сейчас я на своем месте работаю, выкладываюсь. Если Господь или архиерей, или они вместе посчитают, что я должен быть настоятелем храма, буду и там выкладываться. «Нормальный священник в клубы не ходит» — В своем блоге вы часто пишете с юмором, в том числе и по отношению к другим священникам. Вам не прилетало за какие-то ваши посты? — Пока что ни разу не прилетало. Но я и за грань не захожу. Тут тоже важна золотая середина, нужно хорошо понимать, что для человека священно, а над чем можно прикольнуться. Над священным шутить нельзя. — Что запрещено священнику? — Огромное количество всего запрещено. — Например, ходить в ночные клубы? — Я думаю, что у нормального священника нет желания ходить в ночные клубы. — А если он одинокий человек? — Если он одинокий человек, значит, он монах. Если он монах, значит, в монастыре должен жить. Конечно, в житиях святых мы читаем, что некоторые ходили по борделям, заказывали себе проститутку и всю ночь ей проповедовали, а потом она становилась христианкой. Но я думаю, что это исключение из правил. Обычно священники не ходят. И я считаю, что для взрослого состоявшегося человека, тем более семейного, это просто неприлично. — Запрещено ли материться? — Сквернословие — это грех. Всем христианам запрещено материться, просто некоторые нарушают этот запрет. — Курить можно? — В других церквях, например, болгарской или греческой, священники курят, там это считается нормой. А в Русской Православной Церкви курить не принято. У нас это считается грехом. Причем это стало грехом в XX веке, потому что до этого, например, Иоанн Кронштадтский или царь Николай II курили. А вот, думаю, под занавес советского периода началась кампания о том, что курение — это яд, тогда церковь это подхватила. — А каковы отношения с алкоголем? — С алкоголем ситуация следующая. Понятно, что, когда ты нарушаешь определенную меру, ты превращаешься в животное. Но в разумных количествах — можно. В том числе и крепкие напитки. Главное — человеческий облик сохранить. Есть периоды, когда люди обычно воздерживаются от алкоголя, например, во время поста. — Вы выпиваете? — Я выпиваю. Понятно, я не пью накануне службы или в период поста. Прямо вдрызг я напивался давно, еще по молодости и до священства. Сейчас я знаю свою меру, знаю, когда стоит остановиться. Но в целом я заметил, что чем взрослее я становлюсь, тем меньше я пью. Некогда, слишком много времени на это тратится. Что было до Большого взрыва? — Судя по вашему блогу, вы увлекаетесь наукой. — Совсем чуть-чуть. — Как это согласуется с религией? — Почему нет? Мне очень нравится, как ответил один из ученых на вопрос «К чему восходит эволюция?» Он ответил, что эволюция прикована к престолу Всевышнего. То есть кто запустил эти процессы, кто сделал Большой взрыв? Мы же не знаем, что было до него. Почему бы не допустить, что до Большого взрыва был Бог, который придумал физические и духовные законы, по которым существует наш мир. Когда я изучаю эти законы, я считаю, что лучше узнаю Бога в этом. Я считаю, что наука не дает ответы на все вопросы. Некоторые люди, правда, именно так и считают, но, как правило, они не занимаются наукой. А ученые, наоборот, знают, что всегда остается больше вопросов, чем ответов. — Откуда тогда взялся Бог? — А Бог всегда был. Бог был и тогда, когда не существовало ничего, кроме него. Бог был и тогда, когда не существовало понятия «тогда». Он вне времени и вне пространства. — То есть ответа, кто создал Его, нет? — Его никто не создал. Он есть. Само понятие бытия и существования скрыто в его имени: «Яхве» — «Сущий». В оригинале написано: «Я есть тот, кто я есть. Я есть существующий». Это все, что, по сути, мы можем о нем сказать. Он тот, кто существует по-настоящему. Мое бытие вторично, а его бытие первично, потому что мое бытие проистекает из его. Но это уже философия. — Может, просто нам недоступно это знание? — Сто процентов. Но мы с ним общаемся. Общение с личностью всегда приводит к тому, что ты эту личность чуть-чуть узнаешь. Если мы говорим о Боге, как об абсолютном благе, как о природной любви, то Бог не обманывает. Когда он говорит: «Я есть тот, кто я есть, я вечен, и ничего нет, кроме меня, я и всё существует только благодаря мне», то почему бы мне ему не верить?