«Как в любой школе: есть отличники, есть двоечники». В Иркутской области бывших осужденных готовят к свободе по новой методе

В Российской Федерации в 2024 году в консервативную пенитенциарную систему ввели новый инструмент, который получил название пробации. С того времени ФСИН стала не только органом исполнения наказания, но и структурой, с помощью которой осужденный может попробовать встроиться в общество после освобождения, чтобы не попасть обратно в систему. Замначальника ГУФСИН России по Иркутской области Ольга Гущина в интервью корреспонденту «ИрСити» рассказала о нюансах нового подхода к ресоциализации бывших осужденных и поделилась, с кем работать проще.

— Ольга Александровна, пробация — это довольно новая история и не всем понятная широкому кругу людей. Расскажите, пожалуйста, что это такое.

— Слово «пробация» в Российской Федерации впервые стали употреблять в 2023 году. Пришло оно к нам из Европы и Австралии, где «пробация» обозначает ресоциализацию, социальную адаптацию, реабилитацию осужденных. Вообще этот опыт рассматривался еще лет 20 назад, но тогда в нашей стране к нему отнеслись достаточно холодно.

Уровень рецидивной преступности среди осужденных в России остается стабильно высоким, с этим нужно было что-то делать. Потому на механизм пробации посмотрели более пристально, что привело к появлению нового закона. На деле это означает, что пенитенциарная система теперь не только исполняет решение суда о наказании осужденного, не только воспитывает, но и оказывает ему помощь даже после освобождения.

— То есть раньше система работала так: человек попадал в колонию, отбывал там наказание, какие-то с ним мероприятия проводились, а после освобождения про него как будто забывали?

—  С точки зрения законодательной базы фактически так и было. То есть всегда существовало такое понятие, как подготовка осужденных к освобождению, но помощь после освобождения фактически не предусматривалась. Теперь это есть.

Причем закон касается трех категорий осужденных. Есть те, у кого наказание не связано с лишением свободы, а таких довольно большое количество. Они стоят на учете в уголовно-исполнительной инспекции, суды назначают им обязательные, исправительные работы, ограничение свободы. Сюда же относятся осужденные с отсрочкой исполнения наказания, условно осужденные. Для них предусмотрена исполнительная пробация.

Второй вид пробации — пенитенциарная. Она проводится с осужденными, которые находятся в местах лишения свободы либо в исправительных центрах (это категория, которой назначено наказание в виде принудительных работ).

А теперь появился совершенно новый вид помощи. Называется он постпенитенциарной пробацией и касается тех осужденных, которые выходят из мест лишения свободы. Именно это и является новеллой, раньше такого в российском законодательстве не было.

— Что это значит для осужденных, которые выходят на свободу?

— Теперь каждый осужденный в течение 6 месяцев с момента освобождения может обратиться в уголовно-исполнительную инспекцию по месту жительства за любым видом помощи. Это может быть материальная помощь, оформление документов, помощь с поиском места проживания, трудоустройством, медицинские вопросы. Вплоть до психологической поддержки.

Например, бывает нередко, что человек освободился, приехал домой, а там либо семья не принимает, либо жилье отключили давно от коммуникаций. И ему просто негде жить. Такие вопросы мы тоже решаем.

Кстати, для осужденных, которые уходят на СВО, этот срок обращения за помощью сдвигается: они могут подать заявление на пробацию в течение 6 месяцев после возвращения из зоны спецоперации. Плюс мы работаем с их родственниками. В основном, конечно, это женщины, у которых на СВО ушли мужья и сыновья. Если им нужна какая-то помощь, мы ее оказываем. Это в основном какие-то бытовые и материальные моменты.

— То есть на ФСИН легла функция социальной службы?

— Я бы так не сказала. Мы скорее центральное звено большой системы, которая включает в себя другие службы и ведомства. ФСИН по большому счету работает как «единое окно» для осужденного. То есть ему не нужно самому пороги обивать по разным ведомствам, тем более что многие просто даже не знают, куда прийти со своей проблемой. Теперь они могут обратиться к нам, а мы скоординируем дальнейшие шаги.

В законе есть такое понятие, как субъекты пробации, которые и оказывают непосредственную помощь осужденному в рамках своих полномочий. Например, если человек обращается за трудоустройством, мы сразу же направляем информацию в кадровый центр. В каждом кадровом центре выделены специалисты, которые работают конкретно по пробации и занимаются именно осужденными.

Также субъектами пробации выступают Минобразования, министерства труда и социальной защиты, здравоохранения и любые общественные организации, которые хотят участвовать в этой работе. Они сами заявляют о своем желании, мы с ними заключаем соглашение, и в рамках соглашения они могут оказывать любую помощь.

— А сколько общественных организаций с вами сотрудничают и что это за общественные организации?

— Точно не скажу, но около 200 соглашений у нас точно есть. Из тех, с кем я непосредственно общаюсь, — это благотворительный фонд «Оберег», общественные организации «Содействие», «Мир положительных людей» и «Мир» в Братске. Они помогают и с проживанием бывшим осужденным, с работой, с документами, с лечением.

Я вообще считаю, что очень важен именно ресурс общественных организаций. Потому что воспринимать человека в погонах осужденным, особенно тем, кто длительное время находился в колонии, всегда сложно. Это видно даже на уровне начальной мотивации получить помощь: сотрудник может предложить, а осужденный не послушать.

Ведь суть пробации в том, что она носит заявительный характер. Никакого влияния в этом случае на осужденных мы не имеем, можем только предложить, проинформировать о такой возможности. А замотивировать человека, который, например, не хочет работать и длительное время не работал, умеют как раз общественники.

— Как осужденные восприняли такую возможность и какой вид помощи самый популярный?

— За полтора года осужденных, которые написали заявления, честно скажу, немного. Около 8% от общего количества. Для понимания: у нас на учете в уголовно-исполнительной системе состоит 12–13 тысяч человек. Это те, у кого наказание не связано с лишением свободы.

В прошлом году чуть меньше тысячи осужденных написали заявление, но результат, я считаю, неплохой. Потому что если в целом у нас повторная преступность держится на уровне 2,5−3%, то у этой категории — 0,3%. То есть из тысячи только три осужденных совершили повторное преступление.

Что касается видов помощи, то в основном это трудоустройство и социальная защита — материальная помощь, одежда, соцконтракты. Таких заявление немного пока, но они есть. Есть заявления на оформление и восстановление документов: часто обращаются, например, с просьбой восстановить документы об образовании.

Немного запросов на юридическую и психологическую поддержку. Обычно они касаются взаимоотношений внутри семьи, с детьми прежде всего. Я бы сказала, это скорее что-то вроде медиации.

Был случай, когда бывшего осужденного, пока он находился в колонии, исключили из очереди на операцию в лечебное учреждение. Он обратился к нам с просьбой решить этот вопрос. Мы эту работу с Минздравом провели, человека и в очереди восстановили, и операцию по квоте потом провели.

— Кажется, что популярность помощи в трудоустройстве — хороший показатель…

— Да, это замечательно. Есть только один такой нюанс. Мы пользуемся ресурсами кадровых центров, но они есть не везде и находятся только в районных центрах. А территории большие, и осужденных много. Потому мы иногда самостоятельно решаем эти вопросы, напрямую контактируя с работодателями.

— А как работодатели реагируют на такой, прямо скажем, специфический контингент?

— На сегодня у нас настолько не хватает рабочих рук в организациях, что фактически с трудоустройством осужденных у нас нет проблем. Раньше действительно к ним относились с предубеждением, но в последние, наверное, два с половиной года всё поменялось существенно.

Даже если брать такой вид наказания, как принудительные работы, который ввели в 2017 году. Он предполагает, что осужденный работает на предприятии или в организации, созданной вне системы ФСИН. Когда его только ввели, мы уговаривали работодателей принять осужденного на работу. Все их боялись. Сейчас работодатели стоят в очереди за этими рабочими руками, а у нас появилась возможность выбора.

Мы в любом случае стоим на стороне осужденных, в том числе и относительно уровня их зарплат. Исправительные центры тем себя и зарекомендовали, что у осужденных есть хорошая работа, хорошая зарплата.

— Хорошая — это какая?

— Средняя — 46 тысяч рублей. Но всё зависит от специализации, квалификации осужденного и от желания работать, потому зарплаты могут достигать 190 тысяч рублей. И это зависит от конкретного осужденного.

А еще положительный момент в том, что даже на принудительных работах осужденный может получить карьерный рост. Есть те, кто остается работать в тех же организациях после освобождения. Работодатели нам за это благодарны.

Поэтому на сегодняшний момент нет проблемы трудоустройства. Есть проблема мотивации осужденных. Если человек работать хочет, мы найдем ему работу. Если не хочет, мы это не бросаем, подключаем все возможные ресурсы. Но тут, наверное, как в любой школе: есть отличники, есть двоечники. И однозначно результат не в каждом случае будет положительным.

— В моем представлении, как, наверное, и многих людей, у человека, который впервые попал в колонию, больше внутренней мотивации исправить ситуацию. Кажется, что они действительно могут пробацию воспринять как возможность начать жить по-другому. А что с теми, кто в местах лишения свободы находятся долго и не раз?

— Тут я могу опираться на опыт применения принудительных работ в качестве наказания, который, как я уже упоминала, ввели восемь лет назад. Я бы назвала их неофициальным элементом пробации и для себя четко определила, что именно после принудительных работ осужденные наиболее эффективно социализируются на свободе.

Осужденные, которые длительный срок находятся в исправительном учреждении, действительно мало имеют связей в обществе. Они общаются с родственниками разве что, а широкого круга общения нет.

Я думаю, что самый идеальный вариант — остаток наказания отбывать не в колонии, а именно на принудительных работах (у осужденных есть возможность ходатайствовать о замене части наказания, связанного с лишением свободы, на более мягкое. — Прим. ред.).

Когда человек получает такое наказание, он отправляется в исправительный центр, проживает там в общежитии, обязательно работает, при этом может пользоваться любыми гаджетами. То есть осужденный получает возможность находиться в обществе, формировать круг общения как офлайн, так и онлайн. Они могут взаимодействовать не только с родными и знакомыми, а с гораздо большим количеством людей, чего лишены в заключении, могут получить образование, в театр сходить, еще куда-то, то есть им предоставляется больше возможностей действовать самостоятельно.

И, как свидетельствует статистика, именно среди этой категории осужденных — минимальный уровень нарушений и рецидивной преступности. Я думаю, что это связано с тем, что люди, которые выходят из колонии в исправцентр, очень ценят полученную частичку свободы, а параллельно естественным образом плавно адаптируются к жизни в обществе и уже при освобождении более или менее готовы интегрироваться в социум.

Пробация становится в таком случае дополнительным инструментом ресоциализации.

— Всё, что вы рассказали про пробацию, звучит красиво. Прежде всего потому, что здесь много про личную ответственность осужденного за свою жизнь. Но бывали ли случаи, когда осужденные видели в этом не возможность, а лазейку? Можно ли использовать пробацию в каких-то корыстных целях?

— Фактически нет, потому что каждый субъект пробации отрабатывает вопрос самостоятельно. Мы эту систему никак не обойдем. Как-то обратилась девушка, чтобы восстановить аттестат о якобы оконченном общем среднем образовании, причем уже ликвидированного учебного учреждения.

Много сил потратили на это дело, архивы восстанавливали. В итоге выяснили, что она окончила школу только со справкой. Наверняка она понимала, что отсутствие аттестата об общем среднем образовании закрывает для нее многие пути и решила использовать наши ресурсы — вдруг что-то получилось бы. Но так пробация не работает.

— То есть по большому счету пробация может принести какие-то бонусы исключительно тем, кто действительно готов как-то перевести свою жизнь на новые рельсы?

— Да. Как я уже говорила, пробация носит заявительный характер. То есть человек сам должен подать заявление, чтобы решить свою проблему. Также в любой момент он может отказаться от этой помощи. Никаких санкций за это нет, это право осужденного.

В этом и нюанс. В рамках нашей системы ФСИН это единственный закон, который дает осужденному право заявительного характера.

— Пробация — это новый инструмент и понятно, что о каких-то больших результатах сложно говорить. Но, как лично вы думаете, он действительно поможет ресоциализировать большее количество бывших осужденных, чем сейчас? Что хотелось бы получить в идеале?

— Я думаю, что количество осужденных, которые будут подавать заявление, вырастет однозначно. Даже за полтора года можно пронаблюдать, что тенденция на увеличение уже пошла. Сарафанное радио уже работает.

Но я бы не хотела оперировать статистикой именно в случае с пробацией, не хотела бы, чтобы нам ставили какие-то показатели, потому что тут вопрос не в количестве, а в качестве. Мы можем взять 5 тысяч осужденных и сделать всё спустя рукава, но иногда лучше меньше, но качественнее. Поставить показатели — и мы можем потерять в качестве.

Мы по каждому рецидиву преступления проводим проверку и отмечаем для себя причину, почему человек снова нарушил закон. В большинстве случаев причина — деньги. Большую часть преступлений совершают бывшие осужденные, которые не работали, а категория этих преступлений материальная.

И чего бы хотелось достичь, так это смотивировать как можно больше осужденных начать работать. Для меня идеальный вариант — чтобы все неработающие начали работать, получать зарплату, и тогда, я думаю, у нас будет существенный результат.

— Есть ли сейчас что-то, что мешает пробацию проводить в том виде, в котором она должна быть в идеале?

— Нам нужна площадка для работы субъектов пробации. С нами готовы работать большое количество общественных организаций, кадровые центры, они готовы проводить массовые мероприятия. Например, в Иркутске пять подразделений уголовно-исполнительной инспекции размещены в одном месте, через них в год около семи тысяч осужденных проходят.

Самое идеальное — это создать какое-то помещение, где будут работать субъекты пробации. Но пока на это нет финансирования. Я с этим вопросом уже несколько раз выступала на разных уровнях, в правительстве, в ЗС Иркутской области, недавно в Общественной палате это обсуждали. Но пока решения нет.

Нам нужен просто зал с телевизором, проектором и чтобы примерно 40–50 человек можно было бы собрать за круглым столом или трибуной. Мы уже и три гранта в Фонд президентских грантов подавали, но не выиграли.

А еще необходимо создать центр пробации. Вернее, он существует, но нужно, так сказать, его более осязаемое оформление.

— А это что такое?

— Это учреждение, которое создается на базе некоммерческих организаций, то есть не входит в систему ФСИН и госорганов. Оно предназначено для работы с бывшими осужденными, которым некуда идти после освобождения. Человек там обеспечивается жильем — это фактически общежитие, — ему находят работу, его консультируют психологи, юристы. То есть комплексно решаются все проблемы. Предполагается, что в таком центре бывший осужденный может находиться в среднем около полугода. Может через месяц уйти, может — через год.

Задумка хорошая, но пока она не реализовывается полноценно, потому что это деньги опять же. Но у нас есть хороший вариант. После ликвидации Ангарской воспитательной колонии осталось законсервированным здание реабилитационного центра, в котором раньше воспитанники проходили социализацию перед освобождением. Поскольку сейчас это здание не используется, мы на уровне ФСИН и Росимущества передали его благотворительному фонду «Оберег» для дальнейшего создания центра пробации.

У «Оберега» есть уже в Майске общежитие, где могут жить люди, оставшиеся без жилья, оно общее для всех, кто обращается в фонд. В том числе там принимают и бывших осужденных. То есть у этой организации есть опыт подобной работы. Сейчас фонд внес еще и изменения в свой устав и теперь может осуществлять функции пробации.

Здание бывшего реабилитационного центра в хорошем техническом состоянии, но прежде чем туда заселить людей, нужно сделать минимальный ремонт. В правительстве Иркутской области нам пообещали помочь с финансированием. Пока «Оберег» составляет смету на ремонт, посмотрим, что будет дальше.

— То есть Иркутская область имеет все шансы быть первой в России, где центр пробации сделают таким, каким он должен быть по задумке?

— Надеюсь. Можем стать примером для других регионов. Я этот вопрос поднимаю везде.

— Почему лично для вас так важно заниматься этой темой?

— Я вообще не могу формально к этому относиться. Я 23 года занималась исключительно уголовно-исполнительной инспекцией, а потом, когда пришла на должность замначальника ГУФСИН, в мое ведение попали исправительные центры, а также воспитательная и психологическая работа с осужденными к лишению свободы. И, честно говоря, мне стало обидно, что часть работодателей откровенно мало платят нашим осужденным к принудительным работам.

Начали этим заниматься. Для меня права осужденных не пустой звук. Я отношусь к ним как к обычным людям. Да, с некоторыми общаться бывает очень тяжело, но, заходя в любую колонию, в исправительный центр, я поговорю с каждым, кто готов к диалогу. И если мы хоть кого-то спасем, это уже хорошо.

— Воспринимаете это как миссию?

— Конечно, однозначно.

— А не сталкиваетесь ли вы вне работы со скепсисом к тому, что вы столько сил вкладываете в то, чтобы помочь осужденным интегрироваться в общество? Многие ведь думают, что эти люди — отработанный материал, как бы грубо это ни звучало, на них не стоит тратить энергию.

— Мне сложно сказать. Наверное, окружение видит мое отношение к этому вопросу, потому ничего подобного мне не говорит. Ну и вокруг меня, наверное, концентрируются люди, которые реально готовы работать, готовы помогать.

Кстати, так сложилось, что мне легче работать с людьми, которые длительный период времени находились в местах лишения свободы. Не со всеми, конечно, они все разные. Но в большинстве своем с ними проще, чем с теми, кто со свободы попал в исправительный центр. Взять, например, тех, кто на протяжении 10 лет не платил алименты. Они даже менее социализируются, чем те, которые приходят из мест лишения свободы.

Потому что они, как правило, не работали на протяжении многих лет, не хотят и не понимают, почему они должны это делать. А люди, которые выходят из колонии, с одной стороны, более дисциплинированны, с другой — понимают, что система им дает возможность социализации.