Солистка группы «АлоэВера» рассказала о жизни в Германии, планах и травмах

Вера Мусаелян — певица, основательница и солистка группы «АлоэВера». За ее спиной пять студийных альбомов, завирусившиеся «Георгины» и «Хочется тебя касаться», а также недавний клип-коллаборация «Тот, кто тебе нужен». За месяц ролик набрал более миллиона просмотров. После начала спецоперации «АлоэВера» попала под негласный запрет и лишилась концертов в России. Сейчас группа выступает за границей, в том числе в странах СНГ. MSK1.RU поговорил с солисткой о расставании с домом, планах на будущее и возможности быть собой. «Ты словно проходишь все стадии депрессии» — В последнем альбоме «Сделаем вид» (2022) у части песен есть политический подтекст. Как политика пришла в твою жизнь и творчество? — Я всегда говорила, что пою только о том, что меня волнует. Наверное, лет десять назад меня в интервью спросили про политику, и я ответила: «Это меня вообще не интересует, я занимаюсь другим, я про моря и капитанов. Если меня будет это волновать, тогда буду писать». И так, к сожалению, сложилась жизнь, что меня это начало волновать. Я ходила на митинги, обсуждала определенные темы. Песня «Платье в точку» была написана, когда я не знала, как пережить те чувства, которые я стала ощущать относительно складывающейся ситуации. И вот тогда творчество начало менять свой характер. Ну и поскольку я пишу про свою личную жизнь, я не могу игнорировать период, где мой любимый человек, муж — политик. Вера Мусаелян с сентября 2020 по июль 2021 года была замужем за оппозиционным политиком Ильей Яшиным*. Причиной расставания певица назвала «разные представления о жизни». — Как ты поняла, что группа больше не может выступать в России? — У нас всё было достаточно однозначно. Однажды утром тебе звонят с площадки и говорят: «Мы не понимаем, что происходит, но нам сказали, что вашего концерта не будет». Просто ты с одного момента не можешь нигде выступать. Мы до последнего пытались играть и создать из этого интересную историю: делали тайные концерты, объединялись с людьми и находили способы, чтобы петь. Но когда мы увидели, что под ударом не только группа, но и наши слушатели, стало понятно, что всё. Это был один из самых тяжелых периодов в моей жизни. Я никогда не хотела быть не в России, потому что там мой дом. Я люблю всех людей, которых мы собирали по всей стране. Мне было сложно их оставлять. — Долго выбирала место для новой жизни или решение пришло в голову спонтанно? — Фактически я переехала в Берлин только два года назад. То есть больше полутора лет до этого ездила по миру, не понимая, где мое место, что мне делать, как быть с концертами. Ты словно проходишь все стадии депрессии. С любопытством и интересом относиться к тому, как теперь выстраивать жизнь, я начала в 2024-м. — Как тебе Германия? — Мне очень нравится. Берлин принял нас полностью. У меня впервые есть документ, где написано, что я музыкант. Мне не нужно делать вид, что я хочу избавиться от российского паспорта. Не нужно делать вид, что я не люблю свою страну. Со всем моим багажом Германия говорит: «Нам всё подходит. Мы всё про вас знаем, мы всё посмотрели, пой свои песни». При этом не ставя никаких условий. Не заставляя делать какие-то заявления, вставать под чьи-то лозунги. Нам мало кто давал вариант быть собой. И только здесь я поняла, в какой постоянной тревоге мы были в России, насколько непростая жизнь у нас была, к которой мы привыкли как к норме. Вот у нас заканчиваются гастроли, и я хочу домой, в Берлин. Еду на велосипеде по улицам города и хочу, чтобы это всё стало моим, чтобы я знала всё, что находится за поворотом, чтобы я здесь разговаривала с людьми как со своими, вступала в маленькие разговоры и шутила с ними свои шутки. — Тем не менее ты продолжаешь ездить в Россию. — Да, это так, и я очень ценю эту возможность. Я не могу ничего публиковать, говорить, делать концерты, но всё еще могу приезжать. Наверное, поэтому я не чувствую какого-то отрыва от России. Когда я приезжаю, то вспоминаю времена переезда в Москву из Екатеринбурга: я любила этот город, но мне было нечего делать там. Ты просто приезжаешь увидеть маму, обняться со всеми и дальше идешь по своим делам. И так сейчас с целой страной. Здесь, в Берлине, у меня много друзей, которые не имеют возможности приехать, и мне кажется, поэтому у нас такие разные восприятия происходящего. Я сейчас просто не пытаюсь заигрываться, как вот мы делали раньше с тайными концертами, потому что, если схватят, непонятно, что будет. Это сознательное решение. «Эй, джана, кого ты там слушаешь?» — В Германии кто-то обращает на твою национальность больше, чем в России? — Берлин этим и потрясает, что здесь всем абсолютно всё равно, кто откуда приехал и на каком языке ты говоришь. Тут даже такого вопроса не возникает. Говоришь, и слава богу. А если тебя еще и поняли — то вообще здорово, молодец. Я не могу сказать, что в России я подвергалась какому-то жесткому буллингу из-за национальности. Мне кажется, это связано с тем, что я родилась там и у меня не было никакого акцента. — Как в тебе уживаются армянские и азербайджанские крови? — Я очень долго шла к этому самосознанию. Раньше я говорила, что меня все эти конфликты не касаются, что я родилась в России и ее культура для меня единственная. При этом, если бы меня спросили про национальность, я бы не задумываясь ответила — армянка. Думаю, к этому приложил руку папа, он с детства вкладывал в нас это. Я не ощущала близости с культурой, пока не попала в Ереван, где я увидела, как я похожа на всех, кто там живет. Что на самом деле огромное количество моих черт, которые я считала отцовскими, оказались национальной особенностью. Я приезжаю в Ереван, пограничники открывают мой паспорт и говорят: «О, вы что, из Карабаха?», а я отвечаю: «Да откуда ж я знаю?» Потом звоню маме и выясняю, что у меня папа родом оттуда, а они поняли это по фамилии. Я даже писала в посольство Азербайджана, что хотела бы съездить в страну, чтобы посмотреть на дом, в котором рос мой прадед, ведь это всё очень интересно. — Как ты придумала ролики про свою «внутреннюю армянку»? — Всё, что есть в этих видео, я слышала в своем детстве, это фразочки папы. Моя сестра над ними ржет больше всего, потому что помнит эти моменты. Понятно, что это утрированный комедийный образ, но все фразочки, выражения, мысли были в моей семье. Эти ролики с «внутренней армянкой» не издевка, а теплые воспоминания о семье. Меня папа успокаивал словами: «Эй, джана (дорогая или родная. — Прим. ред.), кого ты там слушаешь?» — и рассказывал, что к жизни можно относиться легко и просто. — Повлияла эмиграция на поиск твоих корней, идентичности? — Я думаю, она сильно повлияла. Ты задаешься вопросами — кто ты и откуда? За границей часто задают именно эти вопросы, здесь даже есть выражение «Я принадлежу этому месту». Вот я приезжаю в Россию, могу ли я сказать, что принадлежу этому месту? А принадлежала ли вообще? Я начала изучать себя и смотреть, кто во мне говорит те или иные вещи, кто боится, а кто, наоборот, рвет все шаблоны и стандарты. Потому что это иллюзия, что человек вдруг берется из ниоткуда. Почему я вот такая смелая и активная? Такой меня сделал прожитый опыт. Это мои родственники, образование, места, где я жила. Я никогда не отрицала, что родилась в Нижнем Тагиле. Я жила в Москве, теперь в Берлине. Но всё равно я с Урала. «Я хочу, чтобы всё было легче» — Сейчас ты гастролируешь по Европе и странам СНГ. Отличается ли чем-то аудитория в зависимости от места? — Поскольку мы всё равно играем для русскоязычной публики, концерты за границей ничем не отличаются от тех, что были в России. Просто теперь все эти люди перемешаны. Вот мы раньше приезжали в Новосибирск и выступали там. А теперь приезжаем в Валенсию, а там Новосибирск, Санкт-Петербург и Москва. Это те же самые люди, просто они по-другому сгруппированы. Они меняются так же, как менялись мы: сначала у нас были концерты-«горевания», потом они сменились концертами-«выживанием». А сейчас они у нас с посылом «мы здесь обосновались, нам здесь нравится, это наш новый дом, давайте будем развлекаться и петь песни». Выступления отличаются только числом людей. Если раньше, в России, к нам за один раз приходили три тысячи, то сейчас триста. — Как ты воспринимаешь это «сокращение» концертной аудитории? — Это было очень болезненно. Наверное, можно сравнить с потерей семьи или разводом. Я долго работала, создавала, и вдруг у меня это всё забрали. Но проходит время, и ты понимаешь, что тебе всё равно интересно творить и заново собирать большие залы. И вот когда концерт на 600 человек, думаешь: «Классно!» Где-то уже на 700 — вообще здорово! Просто снова начинаешь этот же путь, только стартовые возможности лучше — тебя уже знают и любят. — В текстах ты часто затрагиваешь тяжелые темы, но при этом песни всё равно остаются легкими. Как это удается? — Для меня это тоже всегда чудо. Я часто пишу тексты, которые мне самой кажутся сложными. Но начинает играть музыка, я начинаю петь, и вдруг в этом всём появляется свет. Песня сама решает какой быть. Например, «Сделаем вид» (посвящена Илье Яшину*, отбывавшему срок за дискредитацию ВС РФ. — Прим. ред.) я хотела сделать ироничной, смешной, поерничать над темой. А она всё равно получается тяжелой. Несмотря на то, что мы делаем ее гармонически такой, чтобы вывести в шутку. Не получилось. — Какова философия «АлоэВеры»? — У меня не было такого, что ты идешь писать песни, потому что у тебя есть какая-то основная идея, ты хочешь что-то сказать. Песни всегда писались про то, что ты чувствуешь. Философия начала появляться по мере нашего развития. Перед тем как писать альбом «Легче», мы с Артёмом (басист группы. — Прим. ред.) собирались и обсуждали: о чём мы сейчас? Какие? И я говорю: «Мне кажется, что всё слишком тяжело. Я хочу, чтобы всё было легче». И уже от этого и начало формироваться видение того, что мы делаем. Если сейчас спросить, что такое группа «АлоэВера», тебе скажут: свобода, возможность быть собой, раскрепощение, радость жизни. Но это не какая-то изначальная главная идея, — мол, давай мы с этим флажком будем идти. — Песни с первых альбомов всё ещё про тебя? — Я не пою те песни, которые не повзрослели вместе со мной. Они остались прекрасными, милыми, подростковыми, с хорошими словами, которые я могу сейчас произнести, и в них будет суть. Но если я буду их петь сейчас — я буду играть, будто смотреть старые фотографии. Поэтому они выбывают из концертного плейлиста. — Над чем ты сейчас работаешь? — Мы делаем новую программу для выступления в Берлине, музыка станет электронной. Есть еще несколько новых песен, которые сейчас собирает Артем. Еще мы придумали концепт концерта на мой день рождения. Мне было грустно, я подумала, что вообще вся моя жизнь — это какой-то цирк. Цирк? Цирк. Отлично, цирк — это то, что мне нужно! И мы забронировали цирк в Батуми на мой день рождения. Параллельно я восхищаюсь своей аудиторией: они могут написать комментарий в моем «Инстаграм»** и получить столько шуток, столько любви, столько принятия. Я вижу, какие люди встречаются на моем яхтинге, как они дружат между собой. Поэтому сейчас я работаю над приложением для знакомств. «Взросление как лицом по щебенке» — У тебя был тяжелый опыт расстройства пищевого поведения. Как ты с ним справилась? — Да, я была толстым ребенком. Мне чуть ли не с шести лет ставили ожирение второй степени. У меня были какие-то диеты, я с детства понимала, что мое тело какое-то неправильное. Но ведь когда у ребенка всё время забирают еду и запрещают, он через время начнет просто воровать и переедать. Потом наступил подростковый возраст, в двухтысячных популярны паблики про 40-килограммовых девчонок, где вдалбливали в головы, что нужно быть суперхудой, нужно сидеть на диетах и кофе. И таким образом начинают появляться расстройства пищевого поведения. Лет с 13–15 у меня была довольно сильная булимия. Вот эта ненависть к своему телу, желание всего себя искромсать, навязчивые мысли. Только к 28 годам я поняла, что нужно с этим что-то делать, я не хочу, чтобы вся жизнь была такой, это невыносимо. Булимия — это психическое расстройство, связанное с едой. У человека случаются приступы, когда он за раз съедает огромное количество пищи, не контролируя себя. После этого его охватывает чувство вины и паника из-за съеденного, и он пытается «очиститься» — чаще всего с помощью рвоты или слабительных. Я не могла сниматься для афиш, я не чувствовала себя спокойно на сцене. После концертов я шла и объедалась всем, что могла купить, и чувствовала еще большее отвращение к себе. И я стала искать, что мне с этим всем делать. Начали попадаться статьи про осознанное интуитивное питание, про психологию пищевого поведения. Выяснилось, что всё происходящее со мной, — логичный результат диет и жутких комментариев по поводу моего тела. Тогда я стала по шагу оттуда себя доставать. У меня появились свобода, счастье и, мало того, здоровое и красивое тело — это был такой восторг! Мне хотелось просто к каждому подходить и говорить: «Вы вообще знаете, как устроен человек? Как на самом деле существует наше тело?» Нет никакой зависимости от еды, нет никакой склонности к полноте. Поэтому я решила получить образование в этой сфере и запустила свой курс. — Недавно в соцсетях ты рассказала, что сделала аборт. Как это произошло? — Не хочу вдаваться в подробности, потому что тяжело. Но, знаешь, мне кажется, что это самое травмирующее событие, которое было в моей жизни. Действительно есть моменты, которые делят ее на «до» и «после». Ты как будто умер, и тебе нужно создавать себя заново, если ты хочешь продолжать жить. В 2023 году из-за всех общественно-политических ситуаций, эмиграции и вот этого события, мне казалось, что от меня вообще больше ничего не осталось. Мне потребовалось много времени, чтобы себя восстановить и как личность, и как женщину, и как певицу. То есть во мне было разрушено абсолютно всё. И мне очень жаль, что мое настоящее женское взросление и открытие темы материнства прошло вот так. Это было жутко, как лицом по щебенке. Я по-другому начала смотреть на детей и семьи, на мир в целом. Раньше, когда мне женщина говорила о том, что она сделала аборт, я думала: «Здорово, что ты поняла, что сейчас не время для ребенка». Я всегда относилась к этому как к выбору очень сильной женщины, которая понимает, что ей нужно, мыслит логично и структурно. Я не знала, что там так много отчаяния, так много боли и страха. Что там так много желания сделать другой выбор. Так было у меня и у тех, с кем я общалась. Они рассказывали мне про подобные переживания. «Путь честности делает тебя неуязвимым» — В разных интервью ты постоянно упоминала слово «можно». У тебя есть еще и колечко с этим словом. Расскажи — что это за «можно»? — Я когда-то колечко «можно» придумала только для себя. У нас был фестиваль в Питере, там стояло много лавочек, и в одной делали алюминиевые кольца, на которых выбивали разные слова. У меня был период жизни, когда мне нужно было «можно», поэтому я и попросила его написать. Оно обрело большой смысл разрешения себе. Сначала у меня была стадия ликования, оголтелая вседозволенность: «Мне можно писать свои песни, мне можно жить так, как я хочу». Ее нужно пройти, пока ты не получаешь в лоб и понимаешь, что можно нести ответственность за свои действия, можно иметь плохие последствия. Это не задумывалась как коммерческая история. Я говорила, что эта безделушка стоит две копейки, вы сами можете ее сделать. И тут оказалось, что у семьи нашего трубача есть ювелирная мастерская, где мне предложили нормальное серебряное кольцо, чтобы оно было весомым. После этого подписчики сказали: «Вот теперь уж всё, давай нам такое же». Я делилась своими открытиями с аудиторией, и люди присоединялись к этому. И у каждого «можно» приобрело свое значение. Люди, особенно в эмиграции, стали узнавать друг друга по нему. Мне пару раз писали: «Я видела девочку с колечком в автобусе и подошла поболтать». Но я никогда не запускала массового производства, потому что у каждого с «можно» своя красивая история. — Ты очень открыта для своей аудитории. Не страшно? — Мне кажется, это та стратегия, которую группа выбрала с самого начала. Путь честности. Он сложен в начале, но после делает тебя практически неуязвимым, дает возможность максимально быть собой. Мне не нужно быть какой-то ради «Инстаграма»**. Я могу быть больной, несчастной или, наоборот, — оголтело радостной. Я изначально показала, что я очень обычный человек. У меня нет никакого белого пальто, а если оно на меня надевается, то вдруг оказывается не таким уж и белоснежным. Мы, наверное, единственная группа, которая делает яхтинг со своей аудиторией и буквально живет с ней. И мне не страшно, что люди увидят меня не такой, как они себе представляли. Наоборот, они говорят: «Вы такая же, как в „Инстаграме“**». У меня мама смотрит истории, чтобы узнать, как у дочки дела. Нет разницы между мной публичной и мной личной. И это самая большая свобода, которую я себе дала. — У тебя в профиле написано «Амбассадор права быть собой». Что это значит? — Я никогда себе не придумывала специально каких-то названий. Мне когда-то сказали, что я — амбассадор свободы, и мне очень это понравилось. Потом я взрослела и думала: что такое свобода? К чему я так стремлюсь? И я поняла, что всё-таки моя цель — максимально дать право быть тем, что я есть. Возможно, быть не самой лучшей и не всеми одобряемой. Возможно, я узнаю, что я не такая свободная и раскрепощенная. И это то, что я стремлюсь нести людям. Я не хочу, чтобы они пытались повторить мою жизнь. Наоборот, мне хочется, чтобы они, вдохновившись мной, тоже стали собой. Может быть, совершенно другими; может быть, после этого наши пути навсегда разойдутся. Значит, так должно было случиться. Ранее MSK1.RU рассказывал о «черном списке» исполнителей, чьи выступления считаются «нежелательными» в России. В нём оказалась и группа «АлоэВера», чьи концерты отменяли в 2022 году. * Илья Яшин признан иностранным агентом.** «Инстаграм» признан экстремистской организацией, деятельность запрещена на территории РФ.