«Проверяют, когда перевыборы, а потом — тишина». Жильцы усадьбы Домбровского больше 40 лет ждут ремонта

ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

Двухэтажному дому-усадьбе Домбровских как минимум 125 лет. Его длинный фасад зашит обычной плоской доской, покрытой облупленной зеленой краской. Она никак не вяжется с красивыми окнами, украшенными вязью деревянного кружева и рядочками полубалясин. Оказывается, что история, дошедшая до нас, может рассказать о доме больше, чем нынешние его жильцы. Сто лет назад усадьба процветала, благоухая ароматом яблонь и звеня детскими голосками. Сегодня люди ждут, когда всё еще крепкую двухэтажку снесут. Потому что на ремонт надеяться нет сил.

В проекте «Исчезающий Иркутск» журналисты портала «ИрСити» и историк Алексей Петров (по решению Минюста России от 29 сентября 2021 года внесен в реестр иностранных средств массовой информации, выполняющих функции иностранного агента) рассказывают историю о деревянных домах нашего города. Проект начался в 2014 году, и с тех пор написано более 100 историй о заброшенных, полуразрушенных памятниках архитектуры и просто знаковых для города зданиях. Некоторые из них уже исчезли с карты Иркутска.

Двор в усадьбе Домбровских приятный — здесь тихо в любое время суток. Машин мало, людей почти не видно. Вместо некогда крепких ворот проезд с улицы Карла Либкнехта скрывает ряд раскидистых спокойных деревьев, которые на ветру чешут своими макушками небо. Из-за них во двор прорывается немного солнца — идеально в летнюю жару.

Алексей Петров достает сложенный лист А4, исписанный с двух сторон. Такое на «Исчезающем Иркутске» увидишь нечасто — обычно информации об исторических владельцах немного. В этот раз — жизнь усадьбы описана подробно, с фамилиями, именами и датами.

История деревянной двухэтажки на Саломатовской началась с 21 мая 1897 года, когда некая Александра Речкина продала дом Федору Васильевичу Романову. А в мае 1902 года усадьбу у него выкупил известный в Иркутске купец Рафаил Рафильзон за 5 тысяч рублей. Большой дом он подарил своей дочери Софье на свадьбу с еще одним выходцем из большой купеческой семьи — Яковом Леонтьевичем Домбровским.

Они прожили в этом доме 21 год. И это была интересная семейная пара. Яков, или, как его звали на русский манер, Иона, закончил иркутскую гимназию и медицинский факультет Томского университета. В 1900-м вернулся в Иркутск, где стал вольнопрактикующим, то есть частным, врачом.

— До 1919 года было очень много объявлений про водолечебницу Домбровского, которая находилась на первом этаже этого здания. Это было первое такое место в Иркутске, и оно пользовалось бешеной популярностью, — рассказывает Алексей Петров.

Софья закончила первую Хаминовскую женскую гимназию, получив диплом по специальности «домашний учитель». Но потом уехала в Москву, выучилась там на врача-стоматолога и уже в Иркутске открыла свой зубоврачебный кабинет.

У Домбровских было две прекрасные дочери, обе прожили больше 70 лет. Первая, Евгения, в 1923 году закончила педагогический факультет иркутского университета, вышла замуж и уехала в Москву, где работала доцентом зарубежной литературы Московского педагогического института имени Крупской.

Вторая, Валентина, стала врачом-физиотерапевтом. С мужем они жили и работали сначала в Иркутске, потом в Иваново, а затем — в Москве. К концу жизни Валентина заведовала физиотерапевтическим отделением Таллинской республиканской больницы.

Домбровские занимали девять комнат на первом этаже, а второй этаж и два флигеля, которые были во дворе, сдавали в аренду. Сегодня известно несколько фамилий, с которыми связана история усадьбы. Так, в 1906 году здесь жила акушерка и массажистка по фамилии Розенбаум. В 1908–1916-х — коллежский асессор, контролер Забайкальской железной дороги Семен Рубин. Домбровские очень дружили с Рубиными, поэтому, когда одна семья перебралась в Москву, а другая — в Санкт-Петербург, они поддерживали отношения по переписке. В 1909-м здесь жил практикующий врач по фамилии Аблов, а в 1914–1916-м — адвокат, депутат Госдумы Российской империи Моисей Кроль.

В 20-е годы в соседнем доме жила Нелли Калманок — детская писательница Налки Кальма, которая стала известна своей книжкой «Черная Салли». В 30-е годы она переехала в Москву и там продолжила дружбу с Евгенией Домбровской, которая к тому времени работала в детиздате.

Из тех, кто провел детство в усадьбе Домбровских, была и Элеонора Огнева, правнучка владельца дрожжевого завода Якова Перцеля. Последние годы она вместе с семьей жила в Америке и рассказывала о себе по переписке с Алексеем Петровым. Огнева описывала двор в мельчайших подробностях, рассказывая о яблонях, о канских арбузах, которые продавали каждую осень в соседнем дворе, о поросшей травой проезжей части и глубоких канавах, по которым весной ребятишки пускали кораблики или сами плавали на досках-плотах.

— Мы жили во флигеле через двор от синагоги, во дворе был еще один флигель, стоящий перпендикулярно к улице у границы со следующим двором. В него были две входные двери, одна — в сторону дома 19, другая — в противоположную. В одну линию с этим флигелем были завозни — такое старое мною сто лет не произносимое слово. Со стороны флигеля был вход в подвал-ледник, которым пользовался весь двор, — писала Элеонора Огнева в своих воспоминаниях, которые опубликованы на форуме «Еврейские корни».

Известно, что водолечебницу в доме Домбровских на Саломатовской закрыли после революции, в 1919 году. Зубоврачебный кабинет чудом просуществовал до 1924 года.

Яков Леонтьевич умер в 1923-м. После уплотнения в распоряжении семьи осталось всего две комнаты из девяти. Квартиры превратились в коммуналки. А потом дом и вовсе муниципализировали. После этого Софья Рафаиловна переехала в Москву.

Современный облик дом окончательно приобрел в 1970-м — тогда его обшили досками и покрыли зеленым цветом. Сегодня краска облупилась и потемнела. Лишь на первом этаже жильцы отремонтировали окна и выкрасили их в синий — неожиданный кусок современной жизни, вделанный в увядающие деревянные стены. Входные двери с Карла Либкнехта выглядят настолько тоскливыми, будто втянули в себя весь упадок старинной улицы и держатся теперь за него, боясь слететь с петель.

Пока мы разговариваем, из окна на втором этаже на нас смотрит женщина, внимательно прислушивается, скрывая половину лица за москитной сеткой. Когда мы поднимаем на нее взгляд, она смущенно смеется и машет нам тонкой рукой.

Называть свое имя она не стала, но рассказала, что живет с мамой и ребенком. Мама работала водителем трамвая в 80-х годах, когда получила на расширение квартиру в доме на Карла Либкнехта.

— Как вам живется в старинном доме?

— Да сносить его надо или реконструировать, — выпаливает вдруг женщина под крышей.

— А вы же знаете, что это памятник?

— Ну маленько читали историю, но сильно не интересовались. Дом как дом. Вообще нам много чего говорили: то мы архитектурное наследие, то мы под капитальный ремонт, то потом не под капитальный. Мы уже запутались, к чему мы все-таки относимся.

— А специалисты к вам наведываются? Обследуют дом?

— Да, приходят комиссии, якобы проверить всё. Ты им говоришь: «Вот это бы подремонтировать, вот это бы сделать, а то уже перед людьми стыдно, гостей не пригласить». Но это, знаете, каждый же год, как начинается перевыборка, так начинают ходить, а потом — тишина, — отмахиваясь, вздыхает женщина.

Она помнит, что в доме всегда было много маленьких детей, которые дружили между собой, бегали в синагогу, где на проходной раздавали сладости. Во двор частенько захаживали туристы, фотографировали деревянные кружева и шумную детвору.

Двор с тех времен изменился. Второго флигеля, который упоминается в исторических справках, нет — его вместе с кладовками снесли примерно в 90-х, позже на их месте построили ничем не примечательное здание с крупными плитами по фасаду — сейчас в нем находится центр раннего развития.

— Оставили людей без кладовок. В них кто что хранил: кто — банки, кто — вещи. Кладовка, знаете же, вещь такая, весь бутор с дома туда несли, — женщина задумчиво проводит рукой по лбу.

Она замолкает и смотрит куда-то вглубь проезда, в котором мы стоим. Потирает тонкие руки.

— А вам нравится жить в таком доме?

— Я люблю деревянный дом, — тут же отзывается она, — в деревянном хорошо живется, в каменном — тяжело.

Подъездные двери открыты нараспашку, из одной, прочищая горло резким лаем, выскакивает рыжий пес. Он внимательно нас осматривает и, судя по всему, не находит в нас ничего интересного. Солнышко заставляет его хитро щуриться. Резвый, поджарый, с хвостом-калачиком, он встречает из другого двора соседского пса, и вдвоем они уходят по своим делам. Что им какие-то люди?

От одной двери наверх поднимается крутая желтая лестница на второй этаж, она упирается в такую же желтую дверь с актуальной табличкой: «Закрывайте двери, не май месяц!» За второй — открывается широкая площадка на первом этаже с ящиками для вещей. Полы здесь кривятся и скрипят, за площадкой — коридор налево. Пахнет сыростью и туалетом, где-то за стеной шумит вода.

В коридоре тускло светит лампочка, ходить здесь тревожно — просевшие доски кажутся мягкими и легко гнутся под нашими шагами. За коричневой дверью слышится громкий детский голос, на наш стук из-за нее высовывается кудрявая голова — женщина не хочет говорить. Она признается, что ничего не знает про дом — семья купила квартиру недавно. «Потому что недорого было». Жить в деревянном доме им не очень.

— Ремонт не делают и сносить не хотят, — тихо говорит женщина и скрывается за дверью.

Во дворе тишина мертвецкая. Люди, кто хотел поставить свои автомобили, давно это сделали и ушли по делам. Мы одни.

Одноэтажный флигель — единственный сохранившийся из двух — яркое пятно на Саломатовской. Стены выкрашены в бирюзу. Под окнами колосятся кусты пышных цветов. На наш стук отзывается только собака.

Мы возвращаемся к дому — внутренний фасад скрывается за коричневым металлическим забором, калитка легко поддается, а за ней — тесный закуток с двумя стоящими бок о бок машинами, земля поросла травой, по углам разложены какие-то железяки, покрытые тяжелой ржавчиной.

Из окна у одной двери выглядывает молодой парень по имени Андрей, он отвечает неохотно и односложно, предлагая постучаться к соседу. В окно возле второй двери видна широкая веранда, со ступенями и внутренний белесый вход. Под окнами подставленные деревянные столы, обскобленные временем, дождем и снегом, на них какие-то обрезки, металлические детали, на стенке — тазы и чашки. На наш стук выходит, чуть покачиваясь, невысокий мужчина в серебристой щетине. Его низкий голос слегка поскрипывает.

Он говорит плохо. Из коротких фраз удается выбрать немного информации: зовут его Валерий Владимирович, живет он в доме с 1975 года, сначала был дорожным рабочим, а потом ушел на кладбище.

— А как вы получили здесь квартиру?

— А у меня жена была, я ее недавно похоронил, — мужчина, не давая голосу дрогнуть, проводит широкими ладонями по лбу и морщинистому лицу.

Он соглашается, что в деревянном доме жить лучше, чем в каменном.

— А чем лучше?

— А ты знаешь, девочка, — Валерий Владимирович переводит на меня свои чуть насмешливые прищуренные глаза, — в деревянном доме спокойно, здесь отдыхаешь и дышится хорошо.

Уже у забора он кричит нашему фотографу Ксении Филимоновой: «Эй, девочка, скажи, а можно продать мою машину? Это хорошая машина!» Больше его ничего не интересует.